Чтение онлайн

"И тогда похоронил я несчастного путника рядом со своим домом, ибо не было у меня сил и возможности отвезти его до ближайшей церкви, где бы он получил более достойное погребение. Но что-то подсказывало мне, что не был он примерным сыном Церкви нашей, а душа его уже успокоилась, если судить по умиротворенным чертам лица его. Знал я также, что не хватятся его в деревне, ибо туда он не заходил, и никто не станет подозревать меня в убиении того путника. Вначале хотел я положить чашу вместе с ним в могилу, как поступил с прочим нехитрым скарбом его. Признаюсь, что испытывал я легкий страх, глядя на предмет сей, и разные мысли приходили мне в голову: не сама ли чаша довела до недуга хранителя своего? Или является она священным предметом, принадлежащим какому-нибудь дальнему племени, и вскорости явятся за ней посланные жрецами неотвратимые убийцы? Кошмары мучили меня, и нередко сидел я без сна ночами, глядя на единственную дорогу, ведущую к моему жилью, а чаша лежала на столе предо мной.

Но время проходило спокойно, поздняя осень сменилась зимой, потом снег начал таять, и на пригорке рядом с моим домом проснулся ручей. Одновременно с этим проснулись и те странные силы, что всю зиму копились в душе моей, а теперь искали выхода.

Вначале я поймал себя на том, что думаю о жителях соседней деревни. Вернее, даже не думаю, а знаю, что с ними произошло в ближайшее время. Что старик Петер, единственный, который не слишком меня боялся и даже заходил пару раз поболтать за кружкой вина, занемог грудной болезнью, что от снега обвалилась крыша у ратуши, и что некая Тина родила тройню. Я сходил в деревню проведать Петера, и успел вовремя, чтобы дать ему нужное лекарство, иначе скопившаяся в груди гнилая кровь свела бы его в могилу. На другой день, когда он уже окреп настолько, что мог опираться спиной о подушки, я в шутку рассказал ему, сидя у его постели, что не случайно заглянул к нему домой. Зачем-то я упомянул еще про рухнувшую крышу и про ту самую плодовитую Тину — видно, бессонная ночь несколько помутила рассудок мой. Потому что ужас отразился в широко раскрытых глазах Петера.

— Ты в самом деле колдун, — только и сказал он, натянул на голову одеяло и отвернулся к стене, словно желая спрятаться.

Я поспешно ушел, пока его родня не успела взяться за дубины. Ночь я вновь провел без сна, гадая, придет ли наутро толпа жечь мой дом. Но к утру странное спокойствие накрыло мою измученную душу — я был уверен, что никто не придет. И стоило мне немного задуматься и послать мысль внутрь себя, я уже знал, отчего. Река разлилась, перекрыв единственную дорогу. И стоит ли долго повествовать вам, мои терпеливые читатели, что она вернулась обратно в русло ровно через шесть дней, как я и предчувствовал.

Да поймет меня тот, в ком не иссяк ток крови нашего рода — не восторг и не упоение своей внезапно пробуждающейся силой испытал я, а смертельную тоску Я как никогда близок был к постижению мира, чего так желал, и как никогда страшился этого. Я достал из подпола маленький сундучок, где хранились все монеты, отложенные мною на черный день, и в тот же вечер бежал к морю. В каком-то захолустном порту взошел я на борт корабля, тщетно надеясь, что в дороге, среди тряски, лишений и опасностей притихнет то ЗНАНИЕ, что росло внутри меня. Но все напрасно — на третий день путешествия я знал, какими болезнями мучается каждый на корабле, и что царит у них на душе — мрак или безотчетное веселье. На пятый день я начал чувствовать море до самого дна, легко проникая мысленным взором в сплетение водорослей, где шевелились самые диковинные морские создания, никогда не поднимавшиеся к солнцу из глубин. Когда я сошел на берег в Эбре, я знал не только то, что делается при дворе султана, но и как намереваются ответить на эбрийские интриги властители Круахана и Айны. И наконец началось самое невыносимое для меня — зная, что на одной из дорог наш караван подстерегают разбойники, я подумал о том, что им было бы правильно свернуть и отправиться другой тропой. Стоит ли говорить о том, что в тот день нам так никто и не встретился на дороге. Знание, что разбойники едва не попали в песчаную бурю, уже привычно возникло во мне, почти не задев сознания, но ночью у костра я проснулся с воплем и покрытый испариной. Я дрожал от страха, что в следующий раз буря не минует тех, кто оказался на моем пути.

Чашу я нигде не смог оставить — я в ужасе представлял себе, что ею завладеет тот, кто быстро научится употреблять ее силы во зло, или хотя бы просто на пользу себе. Я и сейчас ношу ее в холщовом мешке, притороченном к поясу под плащом. Я понемногу притерпелся к своему ЗНАНИЮ и даже научился немного гасить его, в те дни, когда оно становится совсем невыносимым — когда сильная буря на Внутреннем океане с треском разбивает несколько кораблей о скалы, или когда пожар гудит в узких улочках темного города, не оставляя запертым в домах людям надежды на спасение. Но свою собственную судьбу я сознаю не менее ясно, чем весь мир, лежащий передо мной. До конца дней мне ходить по дорогам, не задерживаясь нигде больше, чем на три дня, и везде искать человека, который задаст мне три вопроса, ни разу не попросив ничего для себя".

Эбер и Гвендолен одновременно подняли глаза от бумаги. В их зрачках постепенно таяли представившиеся картины, у каждого видимо свои.

— Не знаю, — пробормотал Баллантайн, медленно сворачивая пергамент, — смог бы я задать три правильных вопроса? Не хотеть для себя — это не так сложно. А вот слишком сильно хотеть для других — может, тоже считается? Как ты полагаешь, Гвен?

— Я бы никаких вопросов задавать не стала, — Гвендолен поежилась, обхватив себя руками, — если бы я встретила его на дороге, я бы развернула крылья и взлетела прямо с земли, хоть это и очень трудно. Мы и без того знаем чересчур много.

— Что же еще вы воспринимаете на другом уровне, кроме языков?

— Лунный свет. Он заставляет нас летать в лунные ночи во чтобы то ни стало. Еще намерения и явные мысли людей. Мы видим их по-другому, и нам от этого зачастую только хуже. Может, из-за этого люди так нас ненавидят, а вовсе не из-за… — Гвендолен прикусила губу. Говорить сейчас про проклятие Вальгелля совсем не хотелось. Когда он смотрел на нее такими глазами, обнимая, притягивая ближе к себе, она не верила ни в какие проклятия. Раньше, когда люди пытались дотронуться до нее — чаще, конечно, просто грубо толкали, но иногда и ощупывали под плащом — она вначале беспомощно лягалась и смаргивала злые слезы, а потом завела себе причудливой формы пояс с гнездами для шести ножей. Но в руках Баллантайна она понимала только — что бы он с ней не делал, где бы он до нее не дотронулся, это будет правильно. Она лишь вздрагивала от незнакомого ощущения, пронизывающего ее насквозь.

— Я бы так хотел побольше узнать про ваш народ, — мягко сказал Эбер, по-своему истолковав ее запинку. — Правда, сейчас, когда ты здесь, мне кажется, что ты почти совсем такая же… как все женщины… только гораздо красивее…

— У нас есть много девушек красивее меня, — с легким вздохом произнесла Гвендолен. Она представила шелковые волосы Эленкигаль, отражающие лунные лучи как зеркало, и вздохнула еще глубже. — Многие мужчины давали мне это понять.

Она, правда, не прибавила, что ее обзывали "рыжим чудовищем" в основном после того, как натыкались на насмешливый взгляд, или, еще того хуже, очередное особенно дружелюбное выказывание.

— Они ничего не понимают, — прошептал Эбер. Она полулежала у него в руках, и он нежно проводил пальцами по ее лицу, словно внимательно изучая. — Ты притягиваешь… ты так притягиваешь… Гвен… позволь мне… я так этого хочу…

Он быстро расстегнул несколько пуговиц на ее рубашке и прижался губами к ее груди. Гвендолен, задыхаясь, вновь потянулась ему навстречу и глядя на склоненную над ней голову с чуть волнистыми пепельными волосами, поняла совершенно отчетливо — если это не то, что люди называют словом "любовь" и от чего в их легендах прыгают с колесниц, разбиваясь о камни или поджигают дом, заперев изнутри все двери, то это нечто еще более сильное.

Карета качнулась и дернулась, останавливаясь.

— Я увижу тебя завтра? — прошептал Баллантайн, не отрываясь от нее.

Она только кивнула, не в силах произнести внятного слова — губы разъезжались, постоянно складываясь в улыбку, и сделала то, чего ей так давно хотелось — провела пальцами по его волосам.

Они были мягкими, как перья с внутренней стороны ее крыла.

— Кэс! Открывай скорее! Кэс!

Гвендолен не сразу сообразила, где у дома Кэссельранда крыльцо — она первый раз явилась пешком, вместо того чтобы опуститься на крышу. Полдороги она прошагала быстрым шагом, почти срываясь на бег, но так и не развернула крыльев. Ей казалось, что пока она идет по земле, как обычные люди, натянувшаяся между ними с Баллантайном нить становится все крепче.

— Кэс! — крикнула она вновь ликующим голосом. — Ну где ты там бродишь!

Дверь медленно приоткрылась. Кэссельранд, по обыкновению сгорбившись, держался рукой за притолоку и угрюмо изучал ее с головы до ног — пришедшие в полный беспорядок волосы, впопыхах и наискось застегнутые пуговицы на рубашке и лицо, переполненное восторгом, отчего довольно заурядные черты Гвендолен внезапно пришли в полную гармонию.

— Явилась, — мрачно констатировал Кэс, закончив осмотр. — И никаких угрызений, сияет, как начищенный башмак.