Чтение онлайн

– Солнце...
– с тихой страстью в голосе и во взгляде воскликнул Афанасий, весь странно преобразился, привстал со стула и медленно, как во сне, подошел к окну.
– Но это запас тоже недолговечный, - разговаривал он сам с собой, не спуская очарованно-сощуренных глаз с солнца.
– Ну, сколько из него, примерно, можно было бы выточить зажигалок?

– Ты лучше ешь!
– прикрикнула на него Марья строго: - чем языком молоть-то!

Данила бегло взглянул на отца, послушал и опять погрузился в еду.

– Отец, твои щи захолонут!
– пробормотал он между одной ложкой щей и другой.

– Его бы расклепать в тонкий лист...
– продолжал решать судьбу солнца Афанасий.

Он стоял, беззвучно шевелил губами, морщил лоб, очевидно, производил в уме какие-то сложные вычисления.

– Отец!
– почти одновременно закричали на него мать и сын и, побросав на стол ложки, уставили на Афанасия суеверно вытаращенные глаза.

Афанасий полуобернулся, указал им пальцем на солнце и так при этом улыбнулся, такую изобразил на лице гримасу безумия и вместе страдания, что мать и сын откинулись на месте назад, потом со стиснутыми зубами, с ужасающим стоном, бросились к старику.

– Отец!
– беспомощно и как-то гнусаво, в нос зарыдал, как ребенок, Данила, этот двадцатичетырехлетний русский богатырь, и, совершенно растерявшийся, убитый, припал обеими руками к плечам несчастного старика. Отец!
– кричал он леденящим душу голосом.
– Что мы с тобой сделали? Отец!
– содрогался он от конвульсивных рыданий на плече безумного отца.
– Ой-ей-ей... Пропал человек... Пропал... Наш отец... Мама... Груня...

– Это я тебя убила, я!
– упала перед стариком на колени Марья.
– Это я замучила тебя, нашего кормильца, я!
– била она себя в костлявую грудь, ломала черные худые руки, припадала губами к его сапогам.
– Я барыней возле тебя жила, а должна была в прачках жить, чтобы помогать тебе приобретать! Афоня, прости меня, подлюку. Подлюка я, подлюка!

Груня стояла на своем месте за столом и, глядя издали на отца, с тупым видом крестилась и крестилась, сама даже не замечая этого.

Только один Афанасий, казалось, не потерял присутствия духа.

– Погодите, погодите, не плачьте, медь будет!
– успокаивал он семью и блуждал вокруг бессмысленными, как бы что-то внезапно позабывшими, глазами.
– Медь будет, медь будет!
– колюче щурил он глаза.

Потом его залихорадило, он сжался, стал возле окна, спиной к подоконнику, лицом к семье, и задрожал.

– Сколько заказчиков!
– показал он рукой прямо перед собой, всматриваясь и дрожа.
– Сколько заказчиков!

Груня дико вскрикнула, выскочила из-за стола и, боясь взглянуть на страшное лицо отца, с плачем бросилась к матери.

– Мамочка, дорогая, неужели это уже нельзя?

Мать, дочь, сын, все трое прижимались к седой всклокоченной голове Афанасия, точно своими по-родственному любящими прикосновениями они еще надеялись вернуть безумцу разум.

Афанасий, высвобождаясь из их объятий, подозрительно вглядывался в каждого из них сверху вниз.

– Афоня, это мы, ничего!
– успокаивала его, кричала ему в самое ухо, как глухому, Марья.

– Отец, не смотри так, не бойся, мы тебя не тронем, это мы, мы! тщетно старались вдолбить в него сознание дети.

– Грунечка, дочечка моя родненькая!
– вдруг совсем по-другому, тонко и нараспев, заголосила Марья.
– И что же мы теперь без него, без кормильца нашего, будем дела-ать!

– Тише!
– раздраженно прикрикнул на мать Данила.
– Мама, вы как будто уже хороните его. Может, еще ничего такого нет. Надо скорей людей созвать, доктора, доктора! Груня, бежи скорее к дяде Филиппу; пусть он сейчас придет сюда, скажи ему, что наш отец сошел с ума!

Груня накрыла голову шалью и побежала, тряся мешками своих дряблых заплаканных щек.

– О-о-о!..
– потерянно повалилась на пол Марья и завыла.
– Пропали мы теперь без него, пропали!.. Дом только им и держался!.. Пропа-а-али...

– Мать!
– сквозь душившие его горло спазмы воскликнул Данила тоном железной уверенности.
– Я не дам вам пропасть, я брошу все, и студию, и живопись, распродам краски, холсты, альбомы, все принадлежности! Я буду работать дни и ночи, но только мы должны как-нибудь спасти нашего отца! Как мы могли допустить это? Но кто же знал, кто знал, что так будет!

– Я знала! Я замечала!
– взвывала Марья, катаясь по полу.
– Я уже давно замечала, что он ни одной ночи не спит, ни одной ночи! Лежит, думает, стонет! А дышит он ночью как! Как будто у него внутри горит! И как раскрыт бывает рот, и какие глаза! А когда встанет и займется делом, тогда как будто ничего...

– Теперь поздно плакать...
– произнес Афанасий, сидя на стуле и холодно взглянув на жену и сына, как чужой и далекий.
– Надо было раньше хвататься за медь...

Он встал, перебросил через плечо мешок, с которым ходил за медью, сунул в карман отвертку, молоток, напильник, надел картуз, направился к двери.

– Ты куда?
– перегородил ему дорогу Данила и ласково обнял его за талию.

– Пусти!
– вырывался и неприязненно хмурился Афанасий.
– Ты украл мою медь. Я пойду, еще наберу.

Марья привстала с полу.

– Не пускай его, - тихонько проговорила она Даниле, потом обратилась к мужу.
– Афонечка, погоди, милый, не уходи, сейчас должен притти мой брат Филипп, вместе пойдете, у него много, много меди.

– Воры!
– злобно сказал Афанасий и, понуждаемый сыном, сел на стул.

Данила снял с него картуз, взял с плеча мешок, вынул из карманов инструменты. Афанасий особенно не протестовал, он все смотрел в одну точку и, казалось, не переставал о чем-то думать, что-то припоминать. Очки он разбил накануне, новых ему решили не покупать, все равно разобьет, и теперь лицо его выглядело необычным, другим, более морщинистым и помятым.

Вскоре в мастерскую прибежал Филипп, родной брат Марьи, такой же, как и она, худой, некрасивый, быстрый, типичный рабочий-металлист, с кожей лица, шеи и рук, как бы отсвечивающей металлической синевой. Пожилой, но еще очень бодрый, член завкома, он тоже делал у себя дома зажигалки.

– Здравствуй, Афоня!
– протянул он Афанасию свою железную ржаво-синеватую руку, с деланной веселостью улыбался вокруг, а сам бледнел, волновался, нервно пощипывал свои черные реденькие бачки на щеках.

Афанасий посмотрел на него и отвернул лицо в сторону, ничего не сказав.

Филипп испугался еще более и еще более старался казаться развязным. Он смело подсел вплотную к Афанасию, хлопнул себя по коленкам и пошутил, обращаясь к больному:

– Ты что же это, старый товарищ? Никак тово... не в своем уме? Это не хорошо!