Чтение онлайн

– Вы не на улице, не на толчке берете!
– закричал угрожающе от станка Данила.
– Вы в мастерской берете, вы на квартире берете, куда вы всегда сможете прийти и плюнуть мастеру в рожу, если он вас обманет! Здесь не мошенники, не купцы, здесь рабочие!

– Да!.. Да!..
– как бы прикладывал одобрительные печати к каждому слову сына отец.
– Д-да!.. Д-да!..

Заказчик сперва недоуменно пожал плечами, потом весь сжался, закрыл один глаз и развел крылышками кисти рук.

– Ну, хорошо. Ну, хорошо, я понимаю. Допустим, что она не брак. Но зачем же тогда она не зажигается? Что-о?

– А, может, в ней уже бензину нет!
– грубо бросил ему Данила.
– Ведь вы ее больше полчаса мучаете, и раньше она зажигалась!

– Это она, скорей всего, на погоду, - не утерпела и закричала от стены Марья, со злостью глядя на купца.

– Цц!..
– зашипел на нее Афанасий, показал ей из-под полы пиджака огромный кулак и повертел им там так, как вертят в балагане Петрушкой.

– Зажигалки не зажигаются чаще всего от камушка...
– начал лекцию по своей специальности Афанасий.
– Камушки бывают: твердые, мягкие, настоящие, поддельные... Другой раз мальчишки нарежут кусочки цинкованной проволоки и продают за камушки... Это тоже надо принять во внимание... Опять же в другом даже нормальном камушке бывают две разных слойки, две породы: половина камушка такая, половина такая... А покупатели не понимают и давай ругать мастера зажигалки... А при чем тут мастер? Скажите, если начать роликом по железу шкрябать, может железо дать искру?.. Так же самое и по другому предмету и по плохому камню... Вся причина в камне... Вторая причина, когда зажигалка не дает огня, содержится в ролике: если ролик не стальной, как у нас, а железный, как у других... Третья причина...

– Будем говорить не за причины, а за цену, - перебил его заказчик, багровый, потный от желания выторговать копейку.
– Мы ценой не сходимся. Говорите, какая ваша последняя цена?

– Какая ваша?
– спрашивал Афанасий.
– Я свою сказал.

Торг продолжался...

В конце концов, Афанасий, измученный, осовелый, уступил. Заказчик оставил задаток, взял расписку, полез в глубь одежд за деньгами.

– Смотрите, какими хорошими деньгами я вам даю!
– повертел он бумажкой.
– Новенькие!

Афанасий махнул рукой:

– Они хоть новенькие, хоть старенькие, один чорт: цена им всем одна.

– Потом, если хорошо эту сотню сделаете, я еще тысячу штук вам закажу.

– Когда? Слышите, Марья, Данила: тысячу штук!

– Ну, потом, после.

– Все-таки приблизительно когда? Мы должны собраться с материалом.

– Ну, через пару дней после того, как эти сделаете. Смотря, как эти сделаете. Если хорошо эти сделаете. Все от этих будет зависеть. Что-о?

И заказчик ушел.

А в доме сейчас же поднялся невообразимый скандал. Марья нападала на Афанасия.

– За такую цену отдать такие зажигалки!
– набросилась она на него. Полоумный! Да я бы эту сотню на базаре дороже продала! За такую цену на базаре любая будка или любой столик хоть тысячу штук у тебя заберет, не надо и заказчика ожидать! Разве это цена? Это не цена.

– Пускай наживает, - пришибленно отвечал Афанасий.
– Ему с ними тоже не малая толока будет, покамест он всю сотню пропустит, из-за каждой зажигалки с каждым всяким трепать языком.

Марья продолжала беситься. Афанасий ее усмирял.

– Теперь уже поздно языком колготать, - говорил он, все более приходя в себя.
– Дело сделано. Надо было раньше смотреть. А теперь я сам ум тебе вставлю.

– Как это так "раньше", как это так "раньше"?
– дергалась всеми своими мышцами Марья.
– Ты же одного слова не давал мне сказать и цыкал на меня, как на собаку! И я тебе, старому дураку, все время моргала глазами от стенки; "не уступай, не уступай, жид прибавит". И разве ты не слыхал, как я кашляла каждый раз, как ты собирался спускать свою цену? Потом смотрю, ты взял и ляпнул. И главное, за какую цену? За цену-то какую? Больно даже подумать. А меня всегда ругаешь, если я на базаре под конец дня иногда за такую же цену товар отдаю. Мне нельзя, а ему можно! Но там дело идет только об нескольких штуках, об двух, об трех, а тут мы сразу теряем на сотне. Вот это надо понять!

– Кончено!
– отрезал рукой Афанасий.
– Замолчи!

И пошел к станку.

XII.

– Кушай, Афоня. Хорошенько кушай. Поправляйся, - говорила мужу за обедом Марья, несколько дней спустя, когда сдали заказ и получили остальные деньги.
– А когда покушаешь, сходим в город, купим тебе новые штаны, пока не проели все деньги.

– Что-то не хочется мне штаны в магазине покупать, - смущался Афанасий.
– Лучше на толчке.

– О!
– вскричала Марья, смакуя второе блюдо, приготовленное только по случаю получки денег.
– Опять на толчке! Всю жизнь одеваться будешь на толчке! Хотя один раз в жизнио день на себя штаны по мерке, чтобы были как раз по тебе!

– Может, завтра?
– расковыривал Афанасий ложкой на тарелке знаменитое "второе", громадную цельную тушоную морковину, приятно попахивающую из надломов как бы свежей сосновой смолой.

– Почему завтра? Нет, нет, не будем откладывать! А то деньги разойдутся, а тебе опять будет нечего в праздник надеть. Смотри, в каких лохмотьях ты ходишь.

– А какая разница, в лохмотьях человек или нет? У меня работа домашняя, а свои, домашние, не осудят.

После обеда супруги взяли деньги и отправились со своей слободы на главную улицу города: там выбор готовых брюк был больше.

Афанасий не выходил на главную улицу годы, и теперь проспект поразил его эффектностью многоэтажных зданий, роскошью магазинов, многолюдностью тротуаров, праздностью толп, их нарядами. Что сегодня здесь: будни или Пасха? Почему же они не работают? И какие это люди: русские или нет? Скорей всего, что нет. Скорей всего, он попал за границу, где все чистые, сытые, богатые...

– Машенька, пойдем лучше на базар, там проще, - морщился Афанасий, стеснялся окружающего блеска, теснее прижимался к единственно близкому ему тут человеку, к жене.

Он держался за ее рукав, как ребенок держится при чужих за юбку матери.

– Провались ты с твоим базаром!
– озлилась Марья, у которой глаза так и горели при виде в магазинах предметов комфорта.
– Я твой базар уже видеть не могу!

– Тут купить штаны нашего капиталу не хватит.

– Не хватит - уйдем. А за спрос денег не берут. Что мы хуже людей, что ли, что ты всего боишься? Я тут никому не спущу, пусть только нас кто-нибудь тронет.

Афанасий робел перед каждым чисто вымытым стеклом витрины, перед каждой сияющей дверной ручкой магазина. И он не переставал поражаться храбрости Марьи. Нет, бабы развязнее мужчин. Бабы могут требовать. Им доступнее везде проникать, всего добиваться. Ишь, как Марья разговаривает с образованными приказчиками! Как равная. Как будто у нее полные карманы денег и на улице ее ожидает собственный выезд. А между тем один цветистый галстух, что на шее приказчика, стоит дороже, чем все, что надето на ней. А на их улице соседи еще дразнят ее: "косая", "косая"... Вот тебе и "косая"! Если бы не эта "косая", он уже сто раз бы погиб. Она ему верный друг и помощница в жизни. Разве он сам когда-нибудь в жизни надел бы на себя новые штаны? А сегодня наденет. Один раз она его так же силой к доктору вела, толкала в спину, била, плакала, жаловалась на него на улице прохожим, а потом оказалось, что она ему жизнь спасла. Раз даже смех вспомнить!
– к зубному врачу свела... Смелый, смелый и еще совсем мало оцененный этот народ, бабы!

В магазине готового платья перед оторопелым Афанасием разложили на широком прилавке брюки всевозможных сортов, суконные, шевиотовые, бумажные, с рисунком, в полоску или клетку и без.

– Ну, выбирай!
– раздраженно уставила Марья белок косого глаза на Афанасия.
– Чего же ты стоишь, за меня прячешься?

Марья чувствовала себя в богатом магазине так легко, точно она была хозяйкой разложенных по полкам мануфактурных сокровищ.

Афанасий придвинулся ближе к прилавку и начал выбирать. Он искал для себя вещь погрубее, подолговечнее, прощупывал главным образом толщину материи, смотрел на свет, какая плотность, пробовал на ладони вес, какие потяжеле. В магазине перед приказчиком он страдал и волновался, как в полиции перед приставом. Он выбрал брюки самые твердые, по твердости более похожие не на брюки, а на валенки, разложил их на прилавке, с растроганными глазами погладил рукой, и, прежде чем спросить о цене, начал усиленно глотать пересохшим горлом слюну. У него и голоса не было, и слов подходящих для вопроса не находилось.