Чтение онлайн

– Грунька!
– закричала она.
– А ты чего не помогаешь? Помогай!

Сын в это время взял и перевернул ложку вверх дном, и вся гуща вывалилась прямо на стол.

– Это самое лучшее, - сказал отец.

Сын бросил опорожненную ложку, и борьба прекратилась.

Несколько мгновений все сидели и осматривали на себе следы борьбы. Афанасий расправлял вывихнутый палец правой руки, Марья откусывала надломанные ногти, Данила высасывал ртом кровь из руки, в нескольких местах поколупанной матерью...

– Он и ложку нарочно спрятал!
– пропыхтел запыхавшийся Афанасий.
– Я тебя когда-нибудь убью, сволочь такую!
– посмотрел он несвоими глазами на сына, бледный, дрожащий, обессиленный от борьбы.

– Ладно, - загудел вызывающе и насмешливо Данила.

– Довольно!
– прикрикнула на них на обоих мать.
– Будет! Щи стынут! Ешьте!

– Хотя бы обедали, как люди, - уныло пожелала Груня, молодая, безжизненная, как старуха, с полуспущенными на глаза верхними веками, с отвисающими дрябло щеками.

Афанасий отстранил локтями всех от опрокинутой на стол гущи, взял сперва ложку, а потом широкий нож и начал собирать пшено со стола в свою тарелку. Если судить справедливо, то он больше всех в доме имеет прав на это пшено: он раньше всех встает, больше всех работает...

– Что же это будет?
– сдавленно спрашивал Данила и провожал глазами пшено на ноже отца.
– Один будет поедать все пшено, а другие будут хлебать из котла пустую воду?

– А ты?!
– обе враз попрекнули его мать и сестра.
– А ты?! Тебе можно?

– Делите на троих, - указал отец на оставшуюся на столе часть пшена, бросил широкий нож, подлил себе из котла жижи, спрятал в карман очки и стал есть.

Мать схватила нож и зацарапала им по столу, сгребая все крупинки пшена в одну кучу. Если бы по совести делить, то главную часть этого пшена надо было бы дать ей: она продает зажигалки, она достает деньги. Не продай она вчера зажигалки, сегодня не было бы ни этого обеда, ни этой гущи...

Ели молча, жадно, жевали громко, как лошади. Иногда кто-нибудь хотел дать отзыв о качестве капусты, пшена или черного хлеба, но, пробормотав несколько слов, обычно умолкал, устремляя все свое внимание снова в тарелку.

Жижи в котле было много, и ее брали без счета, кто сколько хотел.

– Хлеб ешьте только со щами, - скользнула глазами по всем приборам Марья.
– А так-то его, конечно, не хватит, сколько ни возьми.

– Я его почти вовсе не беру, - тоскливо произнесла Груня.

– Я не тебе, - проговорила Марья и закричала в другую сторону: - Данила, имей совесть! Ты уже в который раз берешь хлеб! А другие еще по второму разу не брали. Хлебай больше щей, щами тебя никто не стесняет!

– Разве это щи?
– проговорил Данила, энергично размалывая во рту пищу.

В этот момент что-то крепко хрястнуло у него на коренных зубах. Если бы суп был мясной, можно было бы подумать, что ему нечаянно попалась на зубы мясная косточка.

– Что же это такое?
– изумленно спросил он и выплюнул изо рта в пригоршню изжеванную пищу. О!
– вскричал он поковырявшись там рукой и достав оттуда расплющенный зубами медный винтик.
– Мать, ты уже из зажигалок начинаешь нам щи варить?

Он бросил испорченный винтик под стол в ящик с медью, а изжеванную пищу опрокинул из пригоршни обратно в рот.

– Что же, когда у вас по всему дому медь раскидана, - сказала Марья.
– От вашей меди в дома нигде проходу нет! Она и на столах, и на подоконниках, и в шкапах, и на полу...

– Я этой ночью у себя под одеялом ролик нашла, - рассказала Груня. Слышу, что-то холодное катается подо мной...

– А хороший был ролик?
– спросил Афанасий.
– Куда же ты его дела? Ролики, они...

Выстукав ложками до-суха почти ведерный котел, приступили к послеобеденному чаю.

– На запивку, - с аппетитом сказала Марья.

Данила злобно ухмыльнулся.

– То был кипяток N 1, - сказал он по поводу щей.
– А это кипяток N 2, - встретил он появление на столе громадного чайника.

Потягивали из блюдечек обжигающий губы кипяток и гонялись языком в большом рту за крошечным монпансье.

– На толчке сегодня много было народу?
– спросил у Марьи Афанасий после второй выпитой чашки.

Марья оживилась и с воодушевлением рассказывала, что она видела за сегодняшний день на базаре...

– Ну, а что на толчке люди говорят?
– спросил потом Афанасий.

И Марья пространно передавала содержание самых последних толков...

После невероятного количества выпитого жидкого у всех были раздуты животы. Поднимались со стульев трудно; переступали по комнате медленно; что-то приятное щекотало внутри и мучительно хотелось не то спать, не то хохотать. Беспрестанно икалось и отдавалось изо рта третьесортной дубоватой капустой.

– Она все-таки придает человеку сытость, - с довольным лицом произнесла Марья, громко икнула на весь дом, потом сказала, кто она - капуста.

Иногда вместе с подобной икотой выходили из желудка обратно в рот кусочки плохо разжеванных кочерыжек, похожие на плоские сосновые щепочки. Тогда их брали в руки, рассматривали, потом клали обратно в рот, уже неторопливо дожевывали и проглатывали во второй раз.

Данила сбросил с себя ременный поясок и повалился на свою койку. Переполненный живот его вздымался на койке высокой горой, похожей на могилу, отчего большая голова вдруг стала казаться маленькой, а широкие плечи - узкими. Он глядел в потолок совершенно одурелыми глазами и, чтобы как-нибудь использовать послеобеденный отдых, сделал попытку думать об ожидающем его успехе в жизни, о том, каким великим художником он будет. Но его отяжелевшая мысль никак не могла подняться выше определенного уровня: потянется немного вверх и тут же оборвется; опять потянется и опять оборвется. Тогда его стало давить невыносимое отвращение ко всему: к жизни, к себе, к съеденной капусте...

– Старость пришла?
– бросил на него насмешливый взгляд отец, направляясь к станку и надевая на ходу очки.

– Имею право на послеобеденный отдых, - с трудом выговорил Данила вялым языком.

– А я?
– спросил Афанасий.

– А кто тебе велит не отдыхать?

– Как кто велит? Нужда велит! Ты вырос у родителей и когда обедаешь, не знаешь, откуда берется капуста, пшено, дрова!

– Да, конечно, я у вас такой глупый.

– Нет, ты не глупый!
– с чувством проговорил Афанасий, взял черный стальной прут, толщиной в мизинец и начал резать его как режут колбасу, на тоненькие кружочки, будущие ролики, колесики, выбивающие в зажигалке из кремня искру.
– Нет, ты не глупый! Ты умный! Ты очень умный, что касается твоей пользы. Ты только не считаешь трудов других! У тебя совести нету! Ты вот наелся и лежишь и будешь лежать, а отец работай и работай! А если я сейчас брошу работать и тоже лягу, тогда ты завтра будешь сидеть голодный!