Чтение онлайн

Данила медленно встал, перетянул ремешком раздувшийся живот и в развалку пошел к рабочему столу.

– Давай, что работать.

VII.

– Вот, сверли в этих роликах дырочки для осей, - подал отец.
– Потом будем выбивать на нем зубчики.

Сталь для роликов попалась густая, сила у Данилы была ужасная, и сверла ломались у него, как спички.

– Что это?
– вдруг останавливал свою работу отец и прислушивался к пыхтенью сына: - никак опять сверло сломалось?

– Нет, - чтобы не делать скандала, врал Данила и заслонял от отца свою работу.
– Это так. Скрябануло.

Проходило несколько минут, у Данилы под нерассчитанным напором силы опять ломалось сверло, и опять раздавался встревоженный голос отца.

– А это что? Сломалось?

– Нет, это так. Склизануло.

Отец успокаивался.

– То-то... Смотри... А то если мы будем так часто сверлы ломать, тогда нам нет расчета работать... Тогда лучше сразу распродать весь инструмент и стать с протянутой рукой под церквой... Эти сверлы у меня еще старого запасу, а если их покупать сейчас...

Отец рассуждал, учил уму-разуму сына, а сын по мере того как возбуждался подневольной работой, все дальше уносился мыслями из мастерской... Когда ему нечего будет делать в местной студии, он поедет учиться дальше в Москву, в школу живописи, а оттуда еще дальше, еще выше, в Мюнхен, в Академию...

– Потому сверлы, они...

Когда дырочки для осей на всех роликах были готовы, Данила зажимал каждый ролик в тиски и на всей его окружности выбивал острым зубилом мелкие зубчики. Получалось то черное стальное колесико, которое играет такую важную роль в каждой зажигалке.

Афанасий вертел ногой колесо токарного станка и придавал уже готовым частям зажигалок художественный вид: на трубках вытачивал по несколько поясков, срезал острые углы, закруглял на винтиках головки... Будь у него больше времени, тут-то он мог бы показать свое искусство! Но надо было торопиться.

И, бросив взгляд за окно, Афанасий, как всегда, испугался: солнце стало уж нижним краем своего диска на красную черепитчатую крышу соседнего сарая.

– Выбивай зубья веселее!
– заторопил Афанасий сына и исступленно завертел ногой вихляющее колесо, сам к концу дня тоже согнутый в колесо. А то солнце, смотри, уже где!

– А между прочим, - заговорил Данила и метко цокнул молотком по зубилу, оставившему на окружности ролика глубокий рубец: - а между прочим на заводе давно был гудок шабашить, люди там уже свободны и, чистенько одевшись, гуляют по городу...

И он еще цокнул зубилом по ребру колесика, рядом, и еще.

– А он все свое!
– изнемогая от работы скривил отец лицо в горькую гримасу: - а он все свое! Помирать будет, а все про это будет говорить: про завод, про чистенькую одежу!

– Обязательно!
– твердо сказал Данила и так же твердо ударил молотком по зубилу.

– Грунька!
– вдруг заволновался и закомандовал Афанасий и лягнул ногой в дверь, ведущую в смежную комнату.

Дверь распахнулась.

– Разводи скорее мангалку, - продолжал команду Афанасий: - сейчас будем закаливать ролики!

Волнение отца передалось и дочери. Она тотчас же бросила свою работу, вылетела из комнаты, подхватила на ходу мангалку и исчезла за выходной дверью.

Через пять минут перед мастерами стояла пылающая красными угольями жаровня. Они до-красна нагревали ролики, потом бросали их в холодную воду.

– Рубай оси!
– все свирепее командовал отец, по мере того как работа принимала более быстрый и нервный характер.
– Клепай ролики на оси!.. И теперь не зевай!.. Теперь гони!.. Теперь забудь про альбомчики, про газончики, про все на свете!.. Теперь...

Потом шло столь же энергичное собирание отдельных частей в полные зажигалки.

– Заправляй фитильки!.. Забивай вату!.. Запускай камушки!.. Наливай бензину!.. Пробуй выбивать огонь!..

При последних словах команды возле мужчин появилась Марья.

– Я тоже буду пробовать каждую зажигалку, чтобы знать, с каким товаром завтра выйду на базар.

От постоянного пробования зажигалок и у обоих мужчин и у Марьи большой палец правой руки был исколупан в незаживающую рану, и теперь они все трое, пробуя зажигалки, вертели ролики не пальцем, а всей ладонью, то одним ее местом, то другим...

– Ого!
– слышались увлеченные восклицания.
– Ого!
– Хорошо! Эта прямо любительская! За эту можно деньги взять! Ого! А эта еще лучше! Без одной осечки! Это тоже отдельный товар, не для каждого!

– В зажигалках главное хороший огонь, - возбужденно разговорилась Марья за пробой.
– Огонь, огонь и огонь! Покупатель больше кидается на огонь! Другой уже мимо прошел, а ты чиркнешь роликом, он обернется, поворачивает обратно, идет прямо к тебе и смеется на огонь. Тут уже держи цену! Скажешь цену, запросишь, и по лицу его видишь, что его и соблазн берет зажигалку купить, и денег до смерти жаль! А я нарочно выбиваю огонь и выбиваю, выбиваю и выбиваю, даже он начинает от удовольствия жмуриться и потом сам своими руками начинает выбивать! Сам выбивает, а сам думает: хотя она мне и без надобности, куплю, потому, может, зажигалка эта не простая, а какая-нибудь особенная, случайная, краденая, такая редкая, какой потом сто лет не найдешь, а баба-продавщица, дура, не понимает, какую ценную вещь продает, и просит за нее, как за простую. Вот, думает, обману сейчас бабу, и платит деньги, даже не торгуясь, ха-ха-ха, чтоб он сгорел от той зажигалки!

Афанасий и Данила тоже повеселели.

– Не зажигалки, а прямо игрушки!
– в первый раз за весь день засмеялся Афанасий, с нежной любовью раскладывая новенькие зажигалки на столе в ряд.
– Не зажигалки, а куколки!
– бережно вытирал он суконкой куколкам какой - ножки, какой - животик, какой - головку.
– Конфеты!
– в восторге воскликнул он, отступя от стола на два шага и любуясь своими произведениями издали.
– Мармалад!
– с силой хлопнул он ладонь о ладонь и гордо завращал влево и вправо откинутой назад головой, как бы показывая себя всему миру.
– Одна одной лучше!
– умиленно сощуря лицо и сложив три пальца правой руки рюмочкой, тоненьким голоском по отдельным слогам пропел он:

– Од-на од-ной луч-ше!..

И послал своим зажигалкам страстный воздушный поцелуй.

– "Второй Репин" дома?
– просунулась в дверь со двора приятная, широкоскулая, без подбородка, улыбающаяся голова пожилого простолюдина в новой юношеской студенческой фуражке.
– В студию сегодня пойдешь?
– засияла приятная голова, завидя в глубине мастерской Данилу.

– А как же?!
– весело вскричал Данила и начал энергично прыскать изо рта на руки воду, мылить пенистым мылом лицо, шею, руки.
– Обязательно!
– говорил он уже из глубины сплошного белоснежного мыльного кома и фыркал: - фыр-фыр-фыр...

Приятель Данилы, очевидно, тоже студист из рабочих, вошел в мастерскую.

– Тут я тебе, Даня, принес студенческую фуражку, - достал он из-под полы сверток и положил на стол.
– Она, хоть и подержанная и старенькая, а все-таки студенческая. Примерь сейчас, и если она на твою голову как раз, сегодня же иди в ней на занятия.

– Ррр... Ггг...
– послышалось блаженное рычание из недр громадного белого снежного кома, и в одном его месте возникли полные счастья два красных блестящих, смеющихся глаза: - Ррр... Ггг...