Чтение онлайн

– Я просил бы..,

– Молчать!

– Но...

– Молчать! Что вы здесь нашли? В этом дому, что нашли?

Ворошил корзинку.

– Письма? Пусть скажет. Позвать! Позвать, говорю! Ее позвать...

– Но, Корнут Яковлевич...

– Позвать.

Гервариус ввел Ирочку.

– Ты что? Ты что? Дерзнула ты на устои правительства? А? А? Если так - берите ее. Вам говорю: берите.

– Я, дядя, по предначертаниям правительства...

– Вы слышите? Вы слышите? Ира, уйди.

Ушла. Говорил, склонясь на стол:

– А это что?

Из корзины вынув листок, читал:

– Это что? А? Это что, я вас спрашиваю!

– Во всяком случае подозрительно. Похоже на конспиративную переписку.

– Кон-спи-ра-тив-на-я? А! Ира! Сюда! Смотри. Отвечай. Не садись. Стоя отвечай. На допросе ты. Я сам допрос снимаю. Сам. Что за белиберда? Переведи... Да, да... то есть ключ...

– Да это уже переведено, дядя. Это перевод стихотворения Мюссе. Маркиз переводил, жених мой. Ей-Богу, настоящий маркиз. Да вы его знаете... А что он по-русски плохо, так я за то его и полюбила... То есть теперь-то уж не люблю...

– Маркиз? Это тот, длинный? Учитель? Шалопай твой маркиз.

– Но он, дядя, по предначертаниям...

– К черту эту тарабарщину! Бери свою бумажонку. А вы, господин жандарм... Если вся корзина полна такой дребеденью... Ира, уйди... Да, да... Прошу с возможной точностью разъяснить мне о мотивах обыска... А? Так жильцы?.. Да, да. Но у нее-то, в этом этаже ничего?

– Корреспонденция еще не разобрана...

– Корреспонденция? Видели мы эту корреспонденцию... Ну, я сам съезжу. Вы лицо подначальное и всего не можете...

– Дядя! Дядя!

Ворвалась Ирочка.

– А? Что? Как ты смеешь...

– Но, дядя, это совсем разбойники. Телеграфист пришел, мне телеграмма, и они не дают.

Сыщик подал жандарму телеграмму. Тот, прочитав, передал Корнуту.

– Дядя, что такое? Да скажите же...

– Раиса Михайловна спрашивает, где Яша.

– Яша? Яша? Ну, если Яша в Москве, так я знаю где. Тут недалеко меблирашки, клоповник ужаснейший. Там он останавливается. Знаю. В Зачатьевском...

По телефону справились.

– В ночь арестован.

– Арестован? Яша арестован? Ну, не разбойники ли, дядя. Это Яшу-то!

– Да уж. Это слишком. Господин жандарм, я иду сейчас, куда надо. А вы уж здесь, пожалуйста, по возможности...

На лестницу вызвал за собой Корнут сыщика с красным носом. Притворив дверь, вполголоса:

– Все подробно мне донести. Вечером в Большую Московскую. И про здешнее, и про Зачатьевский. Вот вам.

Из бумажника сторублевку вынув, в руках ее мял, не отдавая.

– Да, да... Народ-то вы больно ненадежный. Вот.

И разорвав кредитку пополам, сунул половинку в подставленную потную ладонь.

– Но ведь это как же-с? Погубленные деньги.

– Ничуть. Это задаток. Исполните все по хорошему, и вторая половинка ваша. А пока ни ваша без моей, ни моя без вашей гроша ломанного не стоят.

– Остроумно. Совершенно верно-с. Будьте благонадежны, ваше превосходительство.

Гервариус, распахнув дверь, кричал на весь переулок:

– Карету его превосходительства Корнута Яковлевича!

Ирочка кричала из окна:

– У меня ложа сегодня... Абонемент, «Князь Игорь»! Выручайте...

Морозит давно. Под дыханием крепких утренников листья красные кленовые и желтые липовые за заборы пали, на набережную. Ветер порывный листья шуршащие в грядки метет.

А сегодня впервые бело.

Отстояв позднюю обедню заказную, именинница старуха Горюнова в домик свой приплелась; служанка краснощекая, под локоть поддерживая, довела через дорогу.

– Снежок-то, барыня! Благодать...

– А тебе бы, шлюха, языком звонить бесперечь. Беги, пироги погляди.

Села Горюнова вдова на диван в гостиной, колени ладонями трет, на просфору глядит. Просфора большая-большая. И частиц много вынуто копнем. Задремала вдова, голову в чепце парадном свесив. Гостей-родственничков поджидая, задремала.

На извозчичьей пролетке Дорофея подъехала с детьми.

– Младенчики, внучатки молодшенькие.

Тусклы взоры Дорофеи. Сквозь стекло глядит на белое, снежное, глядит не мигает. Горе, горе в душе живет, гнездо свило. На краткий час из души вылетит, а там опять. А тут сегодня, в родном дому, слушая щебет своих детей и их бабушки, поникла головой Дорофея, в слова не вслушивается. За окно глядит в белизну, такую простую и жуткую. И в родном дому сидя, в кресле гостиной, видит сегодня Дорофея горе свое не как хищную птицу злую, а как наседку толстую; разной дряни в душу натаскала, гнездо душное сделала, сидит, цыплят высиживает. Крови ей, наседке, не надо, живой крови. Цыплят высиживает, ждет. Народятся, и совсем душа как ящик-курятник станет... О, горе с крыльями ястребиными, с клювом кровавым, приди!

– ...и что это, как воды в рот набрала... Иль неможется?

– Ах да...

И опять душою тоскующей мыслит о своем горе. Не словами мыслит душа умирающая и не мыслями. Как бел, как холоден снег... А разве плохо умереть? Разве страшно?.. Поцелуи греховные - веселое солнце. Ныне из неба Бог улетел...

Подъехала Раиса Михайловна. Сын Константин с нею.

– Ах, Раисочка, дочечка, и с внучоночком...

Презрительно глядя на желуди и листочки подносика, на котором белая лампа с медальончиками, рыжий Костя усики пощипывает; бабушке ни слова, матери Раисе Михайловне подчас:

– Да, мамаша.

На тетю Дорочку раза два взглянул-усмехнулся. И чуть морщась, рукой отстранял малолетних белокурых Дорочкиных деток, своих двоюродных сестриц. На подносе звенящие чашки внесла, как по канату идя, краснощекая девица. Раиса Михайловна с матерью беседу повели чинную про Костину близкую свадьбу.

– Вот бабушке-то радость. Внучонок милый...

Но внук ни слова. И не взглянет.

– А неужто ж, Раисочка, невесту до свадьбы так и не увижу?

– В Москве она... семейство ее в Москве... Не может... Да и свадьбу мы, мамаша, в Москве решили.

– Как в Москве? Ты же, Раисочка, сама тогда, помнится...

– Нет, удобнее, мамаша...

– Как так удобнее? Виданное ли дело, жених на свою свадьбу за тридевять земель... Ведь жить-то в твоем они дому будут?

– Не решено, мамаша. А свадьба в Москве. И удобнее, и для дела полезнее. У них, у Емельяновых, в Москве свое дело большое. По поводу свадьбы нужные знакомства... ну и прочее...

На сына взглянула, будто шепнула: Подскажи же.

Но не пошевелился Константин. Будто не про него речь. Разглядывал теперь Дорочкины башмаки. Дорочка маленькая-маленькая стала. Молча глядела в свое белое, заоконное.