Чтение онлайн

Прошло несколько столетий. И люди стали замечать, что ночь вновь запахла кровью и страхом. Произошло это следующим образом.

Осень выдалась слишком дождливой. Дороги превратились в хлюпающие зловонной жижей трясины, в которых застревали все, без кастовых, сословных и имущественных различий. Кем бы ни был путник, от простого смерда до титулованного лорда, он не был застрахован от того, чтобы его конь или повозка или он сам не застрял бы в грязи и мутных селевых потоках. День практически не отличался от ночи. Тот же шум ветра, та же мелодия дождя, от которой в ушах стоит нескончаемый переливчатый звон.

Страшнее бездорожья может быть только гниющий на полях хлеб. Не завершившие созревание колосья, полные больших зерен, которые могли быть собраны и перемолоты в отличнейшую муку, из которой искусные пекари приготовили бы горячий хлеб, под потоками воды превращались в кашеобразную, источающую слизь массу, осыпающуюся на посевные земли. По лесам звери разбредались по берлогам и норам, чтобы хоть как-то спрятаться от всепроникающей влаги. Их зачаточные разумы, все их инстинкты говорили об одном — если, так или иначе, вода не уничтожит все живое, голод завершит ее черное дело.

В церквях, церквушках, скитах и отшельнических пещерах люди неустанно молились только об одном — о прекращении ненавистной непогоды. Но даже если на небе и прислушивались к их голосам, к их плачу, то просветления небосвода, когда сквозь свинцовую тучу мелькнет яркий росчерк солнечного света, были весьма непродолжительны.

Одной такой ночью, когда гроза бушевала особенно свирепо, расточая без скупости молнии и громы, на окраине небольшой деревушки полночную тишину разорвал на части крик ужаса и боли. Именно им была завершена трапеза вампира, попросившегося к очагу.

Скрипят половицы, прогибаясь под тяжестью человека, идущего по ним. Скрипит старая дверь, ее остов рассохся, впитывая в себя влагу из окружающего воздуха, а петли покрылись толстым слоем ржи, забыв, что значит быть хорошо смазанными. В руках искрится кремень, он только что познакомился с яростной лаской огнива. Теплится пугливый огонек, обвивающий фитиль масляной лампадки.

В дверь начинают стучать более настойчиво.

— Кого там черти принесли? — скрипучим голосом произносит старик, хозяин домишка.

За дверью некто пытается ответить:

— Добрый хозяин, не приютишь ли ты пилигрима, спешащего в святые земли?

Старик ворчит, не злобно, но едко и громко:

— Да кому нужны эти святые земли. В такую-то погоду.

— Нужны, хозяин, нужны. Ты открой дверь, приюти путешественника.

— Что ж, коли ты божий человек, греха в моем доме от тебя не прибавится. А если ты разбойник или иной лиходей, то брать у меня нечего, сам убедишься.

Засов тоже старый, как и весь этот дом, покосившийся, вросший одним из углов в землю так крепко, что если найдется сила, готовая оторвать строение от земли, то она унесет с собой только три угла, а этот, северный, оставит как есть.

Но в сильных руках старика замок подчиняется и открывает двери. За порогом, под проливным дождем, стоит человек, не высок, но и не из низкорослых. Потертый дорожный плащ блестит в сумрачном свете лампады, настолько он промок.

— В том доме жили простые люди, двое мужчин, отец с сыном, и их женщины, чьи-то жены, чьи-то матери. Вампир, нашедший у них приют, не собирался никого убивать. В сущности, он даже не осознавал себя вампиром.

Еще ребенком он удивлялся тому, как тяжело ему находиться днем на улице, под лучами солнца. Его кожа сразу же покрывалась страшными волдырями, которые лопались, источая черный гной и зловоние. Он кричал, прятался по подвалам, убегал в лес, где мог долго жить, прячась в звериных норах и питаясь тем, что давали ему растения. Его водили к священникам, пытались лечить травами, заговорами и молитвами. Ничего не помогало.

Он рано осиротел, стал предоставлен сам себе. Родные места пришлось покинуть, слишком многие с радостью сожгли бы его как бесовское отродье. В его же планы не входил ранний исход из жизни. Первый приют ему привычно предоставил ближайший лес. Близилась зима. По утрам на ветках оседал кристаллизованный иней, утяжеляя их и пригибая к самой поверхности земли. К вечеру дул пронзительный ветер, гонящий по самому низу раннюю порошу.

Первые четыре дня голода он вытерпел более или менее стойко. Но на пятый день желудок предъявил ему весь спектр претензий и жалоб. Началось все с устойчивой колющей боли в брюшине, от которой острые иглы спазмов доставали до самого черепа, перед глазами крутили хороводы разноцветные пятна и искорки. Он попытался было перекусить сухими ягодами, которые чудом уцелели на кустарнике, не ободранные зверьем и не сорванные ветром. Ягоды были сильно мороженными и практически безвкусными. Облегчения они не принесли. Он маялся еще сутки, прежде чем зародыш решения, появившийся в его голове утром, не перерос в нечто куда более зрелое. Ему предстояло выйти на первую охоту.

В свое время отец, предпочитавший более привычный людям образ жизни — дневное бодрствование и ночной сон, — не удосужился научить сына примитивным навыкам охотника, как, впрочем, и любому другому ремеслу. Во-первых, он здраво предположил, что тратить время на это не имеет никакого смысла, ребенок с таким странным недугом вряд ли проживет много. А во-вторых, просто не успел, смерть забрала его в ту весну, когда сыну исполнился пятый год.

Поэтому искусству первого из доступных смертным ремесла ему пришлось учиться самостоятельно. На некоем уровне архетипов он чувствовал, что природа наделила его всем необходимым. Он знал, что дичь обладает весьма чувствительными слухом и обонянием. Но еще мать, пока была жива, отмечала не только его болезни, но и абсолютно бесшумную походку. А также отсутствие запаха, который по идее должна была источать его кожа.

А еще он знал, что может надолго входить в некое трансовое состояние. Он не теряет связи с окружающим миром, но при этом при замедлении моторных процессов обостряются всего его чувства. Глаза, в обычном состоянии весьма слабые и болезненные, начинают видеть так, что могут позавидовать многие книжные мудрецы, изобретающие для этого особые трубы, название которых… хм, он и читать-то не умел, так, слышал разные истории. К тому же, обычно слабые, лишенные тонуса, мышцы вдруг чудесным наливаются силой, которая может сохраняться очень долгое время.

Чуть позже, став старше, он поймет, насколько удачно и прозорливо он повел себя, не став никому рассказывать о своих способностях. Поступи он так, дай волю языку и, весьма вероятно, не прожил бы более и дня. Костер инквизиции умели разводить быстро и неумолимо. Как бы то ни было, судьбе было угодно, чтобы чудесный ребенок выжил.

Терцио оказался весьма благодарным слушателем. Возможность лишний раз услышать историю первого каинита особо важным событием не являлась. И в первый миг Хранитель аур готов был продолжить свои протесты по поводу хрестоматийных историй. Но Терцио был бы плохим Хранителем, если бы не увидел, в каком направлении движется аура Ватека, через какие точки преломления она проходит и что это все может означать.