Чтение онлайн

Варакину показалось странным: хирург — санитарным! Он задал вопрос — почему?

— Хлебная должность. Санврач — всюду хлебная должность. Кормят так, что подохнешь, а тут я при кухне, — прямо сказал Вишенин.

Вдвоем Славинский с Вишениным, по просьбе Варакина, искали Баграмова в лазаретных списках. Он словно канул в воду, и наконец-то едва нашли его под фамилией Баранова и внесли исправление.

После обеда Варакин пришел в лазарет рабочего лагеря.

— Здесь, цел ваш писатель, — успокоил его Славинский. — Обедал, в сознании. Пульс ровный. Поломаны три ребра, ну, и боюсь, что череп испорчен. Но дело как будто на лад...

— Я хотел бы его в хирургию, поближе к себе, — сказал Варакин.

— А надо ли? Тревожить, таскать... Ведь явное сотрясение мозга. Лучше покой. Мы и тут позаботимся...

Михаил согласился, что лучше больного не трогать, и Баграмов так и остался в лазаретном бараке рабочего лагеря.

В первые дни Баграмову доставляло радость самое ощущение бумажного тюфяка, а не голых досок, на которых он спал десять месяцев. Блаженством было вытянуть ноги, чувствовать под головою хоть какую-нибудь да подушку...

Боль в голове и груди уходила, тонула в длительном сонном забытьи. Вначале Баграмов лишь различал голоса и почти не мог разбирать лиц. Его кормили, не позволяя садиться.

Потом все отчетливее, явственнее проступали отдельные лица. Емельян стал внимательно вслушиваться в разговоры.

Свезенные из различных районов фашистской оккупации, изнуренные голодом и тяжелым трудом, бессильно лежали люди в приземистом, сыром, полутемном каменном бараке, вплотную уставленном деревянными двухъярусными койками, между двумя рядами которых посредине стояла нескладная печь с плитой.

Длинные вечера после лагерного отбоя проходили в рассказах о тех лагерях, из которых они сюда были свезены. И в представлении Баграмова складывалась широкая картина гитлеровского плена, вне зависимости от местных условий, от характера и самодурства того или иного лагерного сатрапа.

Один из соседей Емельяна рассказывал о лагере под Брестом, где в 1941 году на обширной песчаной площади без всяких строений за колючую проволоку были согнаны десятки тысяч пленных красноармейцев. С наступлением осени, чтобы спастись от дождей и холода, они рыли себе для ночлега в песке звериные норы. Но песок нередко ночью «садился» и заживо хоронил спавших людей.

— Утром проснешься, ищешь кого знакомых. Ан нету... Тысячи человек, не знаючи, по могилке прошли, притоптали, и нет ни креста, ни следочка... Ох сколько там полегло! Ополченцев все больше московских... Хорошего друга я так потерял. Дружили мы славно, тоже писатель был, Марком звали...

Пленный, присланный с металлургического завода, рассказывал, как мастера-мартенщика за отказ от работы фашисты бросили в жар мартеновской печи, чтобы запугать остальных...

— Взрослые что! Мы сами себе и ответчики, — вмешался голос откуда-то с дальней койки. — Я видал, как еврейских детишек прикладами по головам убивали... Мальчик один, лет семи, на четверёночки встал, головенка курчавая, как у барашка... — Рассказчик умолк, громко втянул воздух и оборвал рассказ.

— А у нас под Черниговом лагерных полицаев куда-то вызвали на работы. Воротились они с золотыми браслетами, с кольцами, серьгами да часами. Говорят, живьем зарывали сваленных в яму евреев... Потом уж эсэсовцы спохватились, в лагерь нагрянули. У полиции обыск. У кого нашли золото — всех расстреляли... Так у нас в лагере и полиции не осталось в тот день...

Немецким фашистам эта моральная падаль — полицейские были нужны, чтобы ссылаться на то, что свирепый режим истребления в лагере создают «сами русские». О, фашисты умели выбрать людей, легко поддающихся развращению! В этом они накопили обширный опыт и у себя на родине. И вот под охраною пулеметных немецких вышек в лагерях военнопленных над многими тысячами людей властвовали несколько десятков «вооруженных» плетьми и палками, трусливых жестоких ничтожеств, творивших волю врага. Эта кучка царила, как в каком-нибудь марионеточном государстве подставной диктатор держится, опираясь на деньги, самолеты и танки хозяев, чью чужеземную волю он выполняет.

Никакое самое тяжкое и бесстыдное преступление против советских пленных фашисты не вменяли полицейским в вину, и потому в лагерях процветали неприкрытый грабеж, система взяток, корыстных убийств и садизма. Ведь воля фашистов требовала от полиции дезорганизации и деморализации советских людей, превращения их в забитую массу послушных инстинкту голода рабочих животных, а затем истребления их, истребления всеми способами и средствами, организованного, «научного» уничтожения, которое они проводили уже сами...

В лазаретном помещении, куда попал Емельян, лежало несколько человек, искалеченных немцами и полицейскими. Больные с ненавистью называли своих палачей по именам и лагерным кличкам. О некоторых полицаях они знали и больше того — знали их биографии и профессии, у иных полицейских были в лагере однополчане и земляки...

«Кто же они, эти люди без чести и совести? Агенты врага? Фашисты? Издавна завербованные шпионы?» — размышлял Баграмов. Нет, в большинстве, по рассказам больных, это оказывались негодяи будничного типа. Один из них до войны воровал в рабочих столовых, другой — переводчик кухни — был заместителем директора какой-то фабрики. Комендант всего лагеря каменных бараков оказался бывшим начальником строительства какого-то института... Они, разумеется, и дома, в СССР, тащили к себе в логовища куски государственного добра — кто сколько сумел ущипнуть, «по способностям». И дома от них страдали честные люди. Но там их караулил закон, ловила общественность, там труднее было «ловчить». А здесь фашисты поставили их хозяевами жизни!

Немцы их не искали. Трусы с повадками паразитов, готовые всегда служить тому, кто у власти, они приползли сами, чтобы облизывать с рук фашистов теплую кровь своих соотечественников.

Они угодливо снимают с немцев необходимость вмешиваться в дела пленных, оберегают фашистов от сплоченного противодействия, шпионят, вынюхивают и угодливо доносят, если не смеют расправиться сами...

И то, что среди советских военнопленных нашлись такие предатели, особенно угнетало честных людей, порождало недоверие, разобщенность, мешало сплотиться...

Какой же страшной живучестью низших организмов обладает это пресмыкающееся старого мира — корыстная и гнусная душонка паразита-мещанина, если от нее за столько лет не очистилось наше общество и она расцвела так пышно, едва успела попасть в благоприятную для себя среду фашистского строя...

«Одно хорошо — что вся эта мразь тут показала себя полностью,— размышлял Баграмов. — Если уж не удастся отсюда побег, то нужно сломить тут и изолировать этот гнусный мусор, чтобы потом эти бандиты не смогли бы вползти незаметно в среду советских людей, в армию, в партию...»

Хирургическое отделение госпиталя от рабочего лагеря было отделено двумя колючими изгородями, и попадать оттуда в рабочий лагерь было не просто. Варакин в хирургии оказался отрезанным от Баграмова, от Славинского и старого своего сослуживца доктора Вишенина. Однако Вишенин сам заглянул к нему в хирургию «с гостинцем», как он сказал. Он принес котелок, полный наваристого и чистого супа, с куском хорошего мяса.

— Что за чудо?! — воскликнул Варакин.

— От поваров, — пояснил санитарный врач. — Для себя они варят такую похлебочку каждый день. А ведь я им начальство! Ты тут, в хирургии, поладь с поварами и будешь сыт. Им ведь что, баночку спирту устроишь — и супу не пожалеют.