Чтение онлайн

Михаил удивленно взглянул на Вишенина, отлил себе половину принесенного «гостинца» и попросил передать остальное Баграмову, к которому сам он не мог пройти.

— Да ты не стесняйся, кушай! — сказал Вишенин. — Я твоему писателю занесу. Ему все равно поварского супа нельзя передать.

— Почему нельзя?

— Он же лежачий в общем бараке. Больные увидят — с ума посходят от этого супа! Такие пойдут разговоры!.. — объяснил Вишенин.

А собираясь уже возвращаться в рабочий лагерь, он обратился с просьбой:

— Я вот захватил пузыречек, налей граммов сто хотя бы. У вас, в хирургии, свободнее с этим делом.

— Чего налить? — не сразу сообразил Михаил.

— Не марганцовки, конечно. Сам понимаешь!

Варакин отговорился тем, что аптека закрыта, а ему, как новому человеку, не совсем и удобно идти туда в неурочное время.

— Ну, уж ладно. А ты в другой раз не робей. На тихоньких воду возят! Ты быстрее все к рукам прибирай! — посоветовал гость, уходя. — Проявляй характер, а то другие проявят, если будешь слюнтяем!

Оставшись один, Михаил припомнил, каким был Вишенин в армии. «Формалист и законник. Все по точной букве Устава, приказов, распоряжений, параграфов. Как быстро плен повлиял на его перемену!» — удивлялся Варакин. И его уже не тянуло повидаться еще раз с бывшим своим сослуживцем, хотя вокруг все так берегли фронтовую близость, так радовались, когда судьба их сводила в лагере с однополчанами. Однополчанин ценился как брат...

«Да, — думал Варакин. — И хорошо, что я оказался не вместе с ним!»

Видно, Вишенин тоже почувствовал, что не выйдет у них такого контакта, которого он желал бы. Несколько дней он не заходил. И Михаил остался на это время в полном отрыве от Славинского и Баграмова.

Назначенный на работу в операционную, Варакин был занят весь день, до вечера. Работа была несложной, но кропотливой и затяжной. В большинстве здесь лежали пленные, получившие так или иначе ранения и увечья в плену — от случайного выстрела по толпе, от избиений немцами или полицией. Были и такие, кто сам случайно или умышленно поранился на работе, были оперированные вследствие разных болезней.

Потому лишь неделю спустя после того, как к нему заходил Вишенин, освободившись пораньше, Варакин выпросил разрешение коменданта пройти на часок в лазарет рабочего лагеря, чтобы повидаться с больным товарищем.

Вместе с Женей Славинским пришел Михаил в барак, где лежал Баграмов.

— А хвост перед сволочью поджимать не пристало советским людям! — услышали они в самых дверях возмущенное восклицание Емельяна.

— Сове-етским! Сове-етским! — передразнил его другой голос. — Заткнул бы хайло! За такого долдона, как ты, нам всем отвечать! С утра до ночи у тебя первомайский митинг. А тут — Германия!

Славинский узнал по голосу старшого секции.

— Емельян Иваныч, — взмолился Славинский, присаживаясь вместе с Варакиным на койку Баграмова, — ведь этот старшой...

— Этот старшой негодяй! — горячо перебил Емельян. — Ваше дело — немедленно выгнать его отсюда. Здоров как бык... Он всех только нервирует. Надо его заменить.

— Не так это просто! Их тут какая-то круговая порука держит, — осторожно сказал Славинский. — Вы бы поосторожнее пока были, а! Нам вас потерять не расчет. А так вас отсюда возьмут в иные места. Уговорите хоть вы его, Михаил Степаныч!

— Ну, я-то не уговорщик в таких делах,— улыбнулся Варакин.— Сам понимаешь, Женя, надо же, чтобы кто-то говорил человеческим голосом.

Баграмов пожал Михаилу руку.

— Поправляйся, Иваныч, возьму тебя в хирургию. Будем вместе работать, — сказал Варакин.

На другой и на третий разы, заходя в секцию, где лежал Емельян, Славинский каждый раз заставал словесные схватки Баграмова со старшим. Видимо, эти люди насмерть невзлюбили один другого.

— Пропадет ведь старик! — сказал Славинский товарищам.— Он из мертвых воскрес! А такие всегда хотят каждым словом утверждать свою жизнь. Да как бы не вышло наоборот...

И вот Славинский, Любимов и другие молодые врачи сообщили старшему врачу лазарета Гладкову, что в одной из их секций лежит писатель.

— Писатель?! В общем бараке?! Да что вы! Надо его, господа, устроить! Надо, надо! — готовно вскинулся старший врач. — Можно бы, например, поместить здесь у нас, во врачебной секции. Найдем ведь свободную коечку?!

Вопрос был решен...

Баграмов лежал в секции медперсонала не меньше месяца, пока срастались сломанные ребра и заживала рана на голове.

Здесь помещались двенадцать врачей, девятнадцать фельдшеров и переводчик лазарета.

Среда врачей отличалась в плену от всех прочих профессий, от всех «сословий» и «каст», которые были созданы обстановкой фашистского плена.

В то время как прочие люди в плену были выбиты из привычных условий труда и сторонились труда, считая, что каждое их трудовое усилие может служить на пользу врагу, врачи и фельдшера знали, что их работа помогает своим же, советским людям. Поэтому шире были их интересы, живее сознание человеческого достоинства, меньше была общая угнетенность. Многие из них лишь потому и попали в плен, что, не нарушив врачебного долга, остались при своих раненых и больных.

И пока Емельян лежал, поправляясь от повреждений, полученных во время схватки в вагоне, он понял, что следовало тут делать, врачи — вот, думал он, вероятно и есть та сила, которая может, если она сплотится, повлиять на участь массы пленных людей...

Особенно привлекал симпатии Емельяна старый доктор Леонид Андреевич Соколов, как говорили — «еще из земских». Это был врач в самом широком значении этого слова, такой, каким должен быть врач. Спокойный, прямой, он внушал Емельяну неограниченное доверие. Баграмов видел, что так же доверяет Соколову и врачебная молодежь. Их было тут четверо, врачей, попавших на фронт с университетской скамьи — застенчивый, даже чуть похожий на девушку, Женя Славинский, Леня Величко, два Саши — Бойчук и Маслов; их прозвали «квартет Шаляпина», потому что в свободное время, устроившись рядом на двух койках, они вчетвером нередко заводили песни. Иногда подключался к их пению и фельдшер Павлик Самохин, сосредоточенный, сдержанный и задумчивый человек.

По возвращении с работы врачи вечерами садились за длинный стол, ближе к свету карбидных лампочек, за обработку историй болезни умерших. Каждый день это было около тридцати эпикризов, по числу умерших за сутки больных.

После этой работы врачи получали ужин и расходились по койкам по двое, по трое — читать, играть в шашки и шахматы...

Осип Иванович Вишенин и старший врач лазарета доктор Гладков, даже и здесь, в плену, пузатенький, мелкорослый человечек с розовой лысиной, прикрытой редкими светлыми вихрами, обычно уходили вдвоем в поварской барак в гости и возвращались, когда прекращалось хождение по лагерю.