Чтение онлайн

Для подготовки прорыва за ночь была уже проведена частичная перегруппировка сил круговой обороны. Часть полков Старюка, Щукина и Дурова была с Днепра переброшена ближе к району намеченного прорыва. Значительная часть техники перетянута на новые направления.

Но правильно ли представлял себе враг размеры расхлябанности и дезорганизации, вызванных разрушением фронта? Конечно, не все люди мужественны и отважны. В эти дни еще оставались в кустах и оврагах несорганизованные в боевые части бойцы. Если бы знали эти уклонявшиеся от честного боя люди, что Москва лежит беззащитной, конечно, у многих из них раньше проснулась бы дремавшая совесть и гражданская честь. Ведь именно на человеческую слабость рассчитывали фашисты, когда сбрасывали на окруженный плацдарм провокаторские листовки с призывом убивать комиссаров и спасать свою жизнь в плену. На труса и шкурника были рассчитаны «пропуска в плен», которые сбрасывали фашистские самолеты с обещанием содержать в наилучших условиях тех, кто предъявит «пропуск». Но именно эти фашистские прокламации и разбудили даже в ленивых душах гражданскую совесть. Оставив свои кусты и овражки, бойцы потекли к сборным пунктам...

Двое суток заградительный отряд Баграмова вел работу, пополняя бойцами части круговой обороны.

Обстановка была все та же: гулко грохала артиллерия, с разных сторон доносились звуки снарядных разрывов, много раз засветло налетала и авиация немцев, которая бомбила плацдарм. Но отряд был удачно замаскирован в лесу и не испытал на себе фашистских налетов.

В окопах сборного пункта бойцы тихонько переговаривались, приводились в порядок, курили, чистили винтовки. Кто-то из только что прибывших, сворачивая цигарку, заметил, что табак у него на исходе, и что-то по этому поводу проворчал.

— Погоди, товарищ, к своим пробьемся, тогда уж вдосыть покурим, — сказал пожилой, угрюмого вида красноармеец, рядом с ним чистивший ручной пулемет.

— А считаешь, пробьемся? — спросил тот.

Сосед взглянул на него с удивленным недоброжелательством.

— А ты что, товарищ, зимовать в окружении собрался? — насмешливо спросил он.

Ближайшие к ним бойцы засмеялись. Ворчун смутился неуместностью своего вопроса.

— От таких разговоров и паника! — поучающе заметил угрюмый немолодой красноармеец.

— Да, что ты, отец, я ведь так спросил... — сконфуженно возразил боец.

— А лучше «так» никогда не спрашивать, братцы! «Так» только галки летают, а ты красноармейское звание носишь! Думай, что говоришь! — сурово, по-отечески, сказал тот же немолодой.

— Я с начала войны в третий раз попадаю в такой ералаш. Два раза пришлось пробиваться, — ни к кому отдельно не обращаясь, громко заговорил румяный, голубоглазый, похожий на девушку паренек. — В первый раз — с пограничной частью, на самой границе, двадцать второго июня...

— И что за война, прости господи, за чудная! — вмешался боец с перебинтованной головой, с лицом, обросшим седой щетиной. — Я три года в империалистическую воевал — ни разу такого не видел, а в этой уже второй раз. Обида берет. Нам в колхозе доклад читали: когда еще было, при князь Александре Невском, русские немцев сажали в мешок, а тут нас самих, как поросят...

Иван Балашов, который пристроился бриться в окопе, подал свой голос:

— Постой, папаша. У них сейчас опыта больше. Они всю Европу в мешок посадили, а мы воевать отвыкли. Потренируемся малость...

— Не раскачались?! — по-своему понял седой. — А пора бы уж! Гляди, куды он залез! Не мы на его земле, он на нашей! Высадим мы, конечно, сукина сына с нашей, как сказать, территории... Да сколько ж терпеть! От терпения и камни лопаются!

Подошли ещё два бойца, еще трое. Спускались в траншею, их зачисляли во взводы и отделения. Как и другие, они переобувались, принимались чистить оружие.

Командир отряда в этот день приказал снять часть постов с лесных тропинок. Снят был и пост, который держал Иван Балашов со своими двумя товарищами.

— Товарищ командир, зачислите нас в роту пополнения всех троих, — обратился Иван к Баграмову.

— Хочется воевать тебе, Ваня-печатник? — ласково спросил командир.

— Как не хочется! Нельзя же в тылу!

— Ну, иди в окоп. Зачисляю. Да скоро все уж, видно, туда направимся. Не стоит овчинка выделки тут стоять. Вчера батальонами подходил народ, а сегодня стоим почти без толку, — сказал командир, который после утреннего донесения по телефону о ходе комплектования рот уже получил приказ явиться со всем отрядом в распоряжение «штаба прорыва» тотчас после обеда.

Комплектовалась последняя рота. Связисты ожидали приказа снимать телефонную связь.

— Стой! — услыхали бойцы команду в кустах.

Возглас раздался с той стороны, где стояли вчера Иван и его друзья, с тропинки из леса, и прозвучал он какой-то тревогой.

— Стой! Руки вверх! — узнал Иван голос старшины. Так не командовали никому. Бойцы в окопе прислушались.

— Ну что такое?! — дерзко и недовольно спросил задержанный, которого за кустарником не было видно.

— Что будешь за человек? — послышался строгий вопрос старшины. — От кого схоронился?

— Человек. А тебе что?!

— Руки вверх, говорю! — настойчиво повторил старшина.

— А зачем мне их вверх? — вызывающе продолжал задержанный.

При общем молчании голоса из кустов доносились ясно:

— Пристрелю, вот зачем! Какой части?

— Я не в части, а сам по себе.

— Откуда явился?

— Иди-ка ты... знаешь куда! — грубо крикнул задержанный, видимо не подозревая присутствия рядом стольких людей.

— Товарищ старшина! Ведите задержанного сюда,— громко отдал приказ командир.

Бойцы с любопытством глядели в ту сторону, откуда слышалось препирательство. Иван, старательно бреясь, сидел на корточках на дне окопа и не видел задержанного.

— Успели уж в штатское переодеться? — спросил командир.

— Успел, — по-прежнему вызывающе и угрюмо ответил тот.

— Ну, держать руки вверх! — прикрикнул командир.— Признавайся, фашистский парашютист?! — спросил он.

— Товарищ командир! Та вин же наш командир хозвзвода, лейтенант Горюнов! — почти весело воскликнул один из красноармейцев. — Вин самый! — радостно подтвердил он. — Ой, як обрядывся — не разом признаешь! — по-прежнему жизнерадостно заключил боец.

— Что же, лейтенант, гражданское платье на случай с собой, что ли, возил в чемодане? — строго спросил политрук.

— Возил. Ну и что? — притихнув и оробев, но все еще внутренне сопротивляясь, отозвался задержанный.

— А може, у них в Германии тетя чи дядя! — сказал тот же красноармеец.

Иван вытер бритву и любопытно выглянул из окопа. Он почему-то ожидал, что увидит мелкорослого человека, у которого красный нос алкоголика, маленькие бегающие глазки, лысина и толстенькое брюшко, а увидал поднявшего руки рослого молодца, своего ровесника, с правильными чертами и нахальным выражением лица, одетого в несколько даже щеголеватый макинтош и пушистую кепку. У ног его лежал туго набитый новенький желтый портфель. Он нагло глядел в обезображенное ожогом лицо командира. Выражение своего превосходства и злобного презрения к окружающим было в его голубых глазах, опушенных длинными ресницами.