Чтение онлайн

— Приставлю, приставлю, Орана! Сейчас еще моего здоровья хватит, а потом найду ему девушку хорошую, любящую, чтобы не спускала глаз с него...

— Он мужчина, Мира, — покачала головой старуха. — А ты готовишь ему жизнь спеленатого младенца...

— Первенец он мой, — несчастная мать прижала руки к груди и подняла на Орану пылающие глаза, — такой сладкий... такой нежный...

— Негоже разделять детей на любимых и нелюбимых, забывать свой долг...

— Нет у меня любимых и нелюбимых. Только самый ласковый он, самый чуткий, самый добрый...

— Не ребенок он уже. В его годы надо быть охотником, уметь защищать людей...

— Да как же ему стать охотником, — расширила и без того огромные глаза Мира. — Ты же сама говоришь, что как случится с ним эта болезнь, погибнет он тут же без присмотра! А если это в бою, в походе приключится... мне даже представить страшно!

— Вот видишь, даже представить страшно... Не может он мужчиной быть, от печки отойти... Какую жизнь ты ему готовишь? Калеки?

— Всегда, всегда, когда мужчины уходят, в поселении кто-то остается. Одни за домами следят, за детьми... другие еду готовят, за скотиной ходят...

— Так и тут не быть ему хозяином! Упадет, головой об угол дома ударится или в печку попадет и сгорит, еще и пожар учинит... В хлеву случится это с ним — затопчет его скотина, если сам не убьется...

— А если кто-то будет рядом, так обережет его... не так часто с ним оно и случается... А если лекарство будет, может, вообще болезнь отступит, — не сдавалась Мира.

— Не отступает эта болезнь, — покачала головой Орана. — Знаю я ее. Не делай ты из мужчины калеку, ребенка спеленатого...

— Нежный он у меня... ласковый такой... с детками будет... водить их будет... сказки сказывать... Все равно надо, чтобы за детками кто-то следил — пусть он следит!

— Против жизни ты идешь, — с осуждением проговорила старуха. — Забыла обо всем, кроме первенца своего. Продалась чужеземцам, мужа погубила, родных... А теперь-то что? Где найдешь лекарство?

— Как ты узнала? — Мира прижала руки к груди. — Кто еще знает, кроме тебя?

— Знает один человек — знают все. Даневан тебе лазутчика посылал с травой лечебной? Вот этот посланник потом у костра с охотниками погрелся, да все им и рассказал... А те пошли на все стороны, да тоже на ночь с людьми останавливались... Пройдет скоро слух по всему Северу. А если не пройдет, все равно люди знать будут... Нехорошее ты дело затеяла. Забыла о других детях, мужа предала, братьев его... Все равно ведь сына своего не спасешь!

— Спасу! Помоги мне! Помоги мне, Орана... Колдунья ты, знаю... Помоги найти это лекарство!

— И не проси меня, — гостья отвернулась от хозяйки. — Своя у меня дорога, свой путь. Хочешь грех на душу брать — твое дело, не буду тебе содействовать.

— Не говори никому, а?

— Чего не говорить?

— Не говори, что я чужеземцам продалась...

— Я не скажу, но слух все равно идет, сильным полозом ползет...

— Орана, помоги мне траву найти лечебную... Ты ведь тоже мать! Великой Матерью называют тебя...

— По другой причине меня так называют, — перебила ее старуха.

— Помоги, — шептала Мира, впиваясь в нее безумными глазами. — Если уж лекари Валласа знают траву, что предупреждает припадки, неужели ты ее не знаешь? Слухами о твоей великой мудрости полнится земля наша...

— Знаю я ее, знаю! — воскликнула Орана. — Да не скажу тебе! Ибо сама разумеешь, что когда дом в огне, не немощных да больных спасать надо в первую очередь, а молодых и здоровых! Если волки не будут убивать больных оленей, здоровые звери переведутся... Негоже человеку возомнить себя богом! Раз дана была сыну твоему болезнь эта — смирись! Его судьба не твоя! Да, мы, женщины, рожаем детей... Но их жизнь — не наша жизнь! И великий грех вмешиваться в промысел богов, мешать ткущейся паутине матери-судьбы. Смирись! Пока еще окончательно душу не убила свою, смирись! Займись другими детьми. Моли богов о возвращении мужа и родичей. А сын твой пусть с мужеством примет уготованную ему судьбу.

С этими словами старая женщина встала, поднялась и Мира.

— Тебе когда в путь?

— Завтра.

— Не останешься с нами на пару деньков?

— Некогда. Тороплюсь. Где лечь могу? Спать пора...

Хозяйка еще долго сидела у стола, плакала, смотрела на вдруг вспыхнувшее оранжевым пламенем полено в печи... Вышла во двор, зашла за угол дома и взяла из сложенных дров пару бревен. Подложила в огонь, чтобы изба за ночь не остыла...

Рано утром приготовила горячий напиток и свежие лепешки. Орана умылась во дворе у колодца и вошла в избу — сильная и красивая, несмотря на свои годы, с расчесанными белыми волосами, стянутыми кожаным шнуром.

— А куда все так рано отправились?

— День хороший. В лес ушли, Паска всех детей увела...

Старуха кивнула и села за стол. Налила себе горячий травяной чай, отломила кусок теплой лепешки.

— Одумайся, Мира. Не гневи богов...

Женщина комкала в руках платье и смотрела в угол избы, пока гостья завтракала. С последним куском странница вдруг закашлялась, выпучила моментально покрасневшие глаза, медленно начала клониться, как будто тело больше ей не повиновалось. Хозяйка подскочила и подхватила ее, чтобы Орана не поранилась, упав со скамьи. Выпрямилась перед ней и зло сказала:

— Что, думала, ты умнее всех? Наставлять меня вздумала? Я тоже многое знаю! Останешься у меня, пока сына моего не вылечишь. И никто тебя не найдет, и никто тебе не поможет. А если не вылечишь — сгниешь...

Старуха лежала на полу, хрипела, страшно водила по сторонам налитыми кровью выпученными глазами. Мира оглянулась, выглянула в окно... Открыла подполье, где оказалась узкая лестница, взяла гостью за подмышки и стянула вниз. Потом пришла за свечой, набрала в кувшин воды, замешкалась, словно что-то решая, но в конце концов собрала со стола несколько лепешек и завернула в полотняную ткань. Оглянулась в поисках ковша, нашла его — резной, деревянный. Еще раз обошла избу, собрала вещи странницы: лыжи, лук, меховую куртку, мешок, — и тоже отнесла вниз.

Там начинался длинный узкий коридор с деревянными дверями на ржавых петлях. То ли склад, то ли тюрьма... Мира открыла самую последнюю каморку и осветила темную голую клетушку, где стоял сильный запах плесени и сырости. Пол был каменным, стены бревенчатые. Ни окошка, ни щелки, чтобы пропустить солнечный луч... Бросила на пол вещи путницы и то, что принесла, втащила Орану волоком. Та по-прежнему хрипела и вращала глазами. Но ни двигаться, ни произнести хоть что-то не могла.

Женщина присела напротив нее и сурово сказала:

— Я оставляю тебе жизнь. Поможешь мне и сыну моему — выпущу тебя, а не поможешь — умрешь здесь. И никто тебя не спасет. Думай... Я уже слишком много греха на душу взяла, еще перед одной смертью не остановлюсь.

Заперла дверь, забрала свечу и поднялась в избу, тщательно закрыв подпол. Нахмурилась: окошко было открыто настежь, а на узком подоконнике сидел огромный ворон и смотрел на нее фиолетовым блестящим глазом.

— Что смотришь? Кыш отсюда!.. Нечисть... — Мира взмахнула руками, прогнав птицу, и закрыла окно.