Чтение онлайн

Я последовал указанию, переждал ровно месяц, а потом с церковной кафедры объявил, что семьи, готовые принять у себя голодающего ребенка на шесть недель и хорошо с ним обращаться, должны подойти ко мне после службы. Такую готовность тут же изъявили 52 семьи. Так как в моем приходе жили только католики, я решил взять из города только голодающих детей-католиков. Я попросил одного католического священника в Кёльне отобрать 52 нуждающихся ребенка и сам привез их из Кёльна в нашу деревню. Но по дороге, хорошенько рассмотрев их и разговорившись с ними о положении в их семьях, я сразу понял, что совершил большую ошибку, потому что большинство детей были вовсе не из бедных семей и ни в чем не нуждались. При отборе детей главным критерием было то, насколько прилежно они посещали церковь. Но это было не единственное разочарование, постигшее меня при этой оказии. Меня ожидало еще большее.

На третий день пребывания детей в семьях моего прихода я к своему ужасу узнал, что среди 52 детей было несколько четырнадцатилетних девочек, морально совершенно испорченных… Так как все письма, которые детям присылали из города, проходили через мои руки, я заметил, что конверты на трех письмах, присланных в один и тот же день трем разным девочкам, надписаны одной рукой. И опять ко мне обратился голос, который я слышал у кладбища: «Вскрой эти письма и как можно скорее отправь этих троих домой». Я так и сделал, и убедился, что письма были написаны сутенером, сообщавшим девочкам, что в городе их ждут клиенты, на которых можно заработать много денег. Я тут же отправил девочек домой…»

Пастору Греберу стало ясно, что во время длительной войны можно сделать много хорошего, но что эту задачу ему не осилить, исполняя еще и обязанности священника: не хватало ни времени, ни сил. Раздумывая над этим, он опять услышал тот таинственный голос: «Подай прошение об отпуске на семь лет. Что делать дальше, тебе будет сообщено».

В начале 1915 года Гребер оставил службу в приходе и полностью посвятил себя работе по оказанию помощи детям. При этом он постоянно получал указания свыше, передаваемые в виде видений. Теперь отбор детей происходил с обязательным медицинским освидетельствованием. Затем он стал объезжать сельские округа Германии, выступая с докладами о своей акции помощи детям. «В результате мне удалось к июню 1916 года разместить более семи тысяч страдающих от недоедания городских детей в крестьянских семьях. Я ни от кого не получал помощи; напротив, к моей деятельности относились враждебно, предполагая, что городские дети морально испортят сельскую молодежь». Больше всего препон ему чинила церковь, так что пастору Греберу приходилось все делать самому. «У меня не было ни какого-то комитета, ни специального помещения, я вообще не истратил ни пфеннига на управление всем этим проектом. Дети перевозились по железной дороге бесплатно. Сам я не получал никакого жалованья, но всегда находил семьи, предоставлявшие мне стол и ночлег».

Война затягивалась, и крестьянские семьи были уже не в состоянии прокормить голодающих детей из городов. Тогда Гребер решил поехать в одну из нейтральных стран. Он начал с Голландии. Его план наткнулся на сильнейшее сопротивление. «Но при мысли о том, что Высшая сила, доверившая мне эту задачу, все равно мощнее, чем все препятствия, я не сдавался, хотя даже официальные органы Германии считали весь мой план утопией». Ни одно из препятствий, которых опасался пастор Гребер, не помешало его деятельности. В общем и целом ему удалось разместить в семьях за границей 14 175 голодающих детей. Многие прожили там по два года. Из общего числа спасенных пастором детей — 20 тысяч — лишь двое умерли за границей. «Я чувствовал, что на каждом шагу мной руководит и меня ведет Высшая сила. И только этой Высшей силе, руководившей мной, я благодарен за успех моего предприятия. Потому что иногда казалось, что все злые силы восстали против меня, пытаясь уничтожить дело моей жизни. Но всегда в последнее мгновение я получал помощь из рук Бога, и все нападки на мою деятельность обращались в пыль».

Я довольно подробно описал видения, пережитые католическим священником, по двум причинам. Во-первых, потому что они еще ни разу не были опубликованы. Во-вторых, я хочу предложить читателю, опираясь на собственные ощущения, самому судить, являются ли «картины», увиденные Гребером, «архетипами», [15] описанными Карлом Юнгом, или это подлинные «проекции» из некоего высшего духовного мира, который, по-видимому, населен людьми, полностью осознающими свое «я», только лишенными грубоматериального тела?

В последние недели войны, в 1945 году, писательница Труда Пайер (Trude Payer) из Вены потеряла своего единственного сына. Он был танкистом и погиб в Венгрии. Мать и сын были очень привязаны друг к другу. «С тех пор, как он ушел, я ощущала внутри себя безграничную пустоту. Я начала сомневаться в Боге и в окружающем мире».

«Однажды вечером, — продолжает Труда Пайер, — без особого повода и без каких-либо конкретных мыслей я взяла карандаш и стала что-то писать в блокноте, лежавшем у меня на коленях». Днем раньше ей, чтобы выписать очки с нужными диоптриями, в глаза закапали атропин, так что она не могла ни читать, ни писать. «Вдруг я почувствовала, что некая внешняя сила овладела моей рукой и стала водить карандашом: вверх-вниз, вверх-вниз. Я ничего не понимала, но меня охватило любопытство. Я взяла стопку чистой бумаги, положила ее на стол, но по давней привычке продолжала писать в блокноте на коленях.

Вдруг та же неизвестная сила подняла мой правый локоть, и мою руку с карандашом просто бросило на стол. Не обратив на это внимания, я попыталась снова писать на коленях. Но тут мою правую руку снова бросило на стол. Лишь с третьего раза я поняла, что должна писать на столе.

Теперь у меня уже выходили отдельные буквы, затем целые слова, которые я после атропина различала с трудом. Но самое странное было в том, что, прежде чем мне удалось написать первое полное предложение, появились слова «Помолимся!». И каждая буква в этой фразе была, наверное, раз десять обведена». Но тут сила, водившая рукой матери, стала ослабевать, и на бумаге начали появляться бессмысленные зигзаги. Женщина испугалась. «Уж не одержима ли я каким-то злым духом?» — в ужасе пробормотала она. «Сразу же на бумаге написанный моей рукой появился ответ: «Не беспокойся! Злые духи не смеют приблизиться к тебе. Вальдманн и твой сын не подпустят их!» Вальдманном, по-видимому, звали потустороннего, который начал обучать Труду Пайер автоматическому письму. «Да, но теперь мне сегодня уже никак не успокоиться. Я взволнована до глубины души…» Тут появилось предложение: «Прочти «Отче наш» и ты спокойно заснешь». И правда, судорога в ее руке прошла, она убрала ее со стола; рука полностью расслабилась. «Я сложила руки и начала читать молитву. И хотя я уже почти разучилась молиться, это был самый благоговейный «Отче наш» в моей жизни! После этого я легла в кровать и сразу заснула».

В шесть утра она проснулась свежая и бодрая. Так как к ней вернулось нормальное зрение, она подошла к окну, чтобы прочесть фразы, которые она не смогла разобрать накануне: «Мы счастливы и рады, что у нас снова есть кто-то, через кого мы можем обращаться к бедным, притесняемым людям на Земле. Вальдманн».

С тех пор Труда Пайер стала тем, что принято называть «пишущим медиумом». Записывая послания, она находилась в полном сознании. Но вот ЧТО она должна была написать, этого она никогда не знала заранее. Способность к медиальному письму появилась у Труды Пайер 25 июля 1947 г., за день до того, как прошло ровно два года и четыре месяца после перехода ее сына Рейнхарта в иной мир.

26 июля, как только начало смеркаться, мать снова ощутила готовность вступить в контакт с потусторонним миром. Она почувствовала легкую тянущую боль в правой руке, затем рука слегка задергалась. Сразу после этого кисть руки сильно встряхнуло, будто от судороги. И она стала писать, вернее, записывать. Как и накануне, все началось с движений руки вверх-вниз и с бессмысленных завитушек. На четвертой строке из этих «упражнений» появилось, правда, еще нечетко, предложение: «Теперь ты уже можешь писать!» Однако рука еще выводила некоторое время бессмысленные зигзаги. «В этот момент я подумала, может быть, даже тихо проговорила: Рейнхарт, ты хочешь опять поговорить со мной?» Тут же зигзаги опять превратились в слова, причем почерк был очень похож на почерк Рейнхарта: «Да, мама, еще как хочу…»

Здесь фраза закончилась, и подергивание в руке прекратилось. Кисть правой руки неподвижно лежала на столе. «Что же это было на этот раз?» — подумала она. В следующее мгновение уже знакомый ей силовой поток опять пошел сквозь ее руку, и она начала писать: «Силовой поток был внезапно прерван. Это бывает. Но теперь ты снова можешь писать». Теперь дело пошло без задержек, и женщину попросили по возможности полностью отключить собственную волю, чтобы облегчить процесс письма. «Когда в потоке письма наступал небольшой перерыв, — сообщала Труда Пайер, — мою руку с карандашом несколько раз с силой бросало на бумагу, так что там оставались глубоко вдавленные точки. Поначалу почерк был нечетким, но быстро улучшался. Я уже даже правильно расставляла знаки препинания».

С ужасом в сердце мать спросила о деталях смерти сына. В официальной «похоронке» причиной смерти значилось «пулевое ранение в голову». Чуть помедлив, сын ответил: «Нет, мама, я умер от раны в шею». «Ты получил пулю в шею?» — вне себя вскрикнула мать и, разрыдавшись, закрыла лицо левой рукой. «Я напрочь забыла про письмо. Меня охватила горечь страдания. Ведь наверняка, умирая, Рейнхарт испытывал жуткую боль…» Тут плачущая женщина почувствовала, что карандаш в ее правой руке так и забегал по бумаге. Удивленно подняв голову, она прочитала: «Мама, мама, не плачь! Прошу тебя, не плачь! Разве ты не чувствуешь, что теперь я действительно рядом с тобой, что теперь мы накрепко связаны друг с другом…»