Чтение онлайн

– А еще доктор!

По лестнице поднимался мужчина в белом халате.

– Видели?
– сказал я.
– Вот они, теперешние медики!

– Не говори!
– ответил он.

Я вышел на улицу. Я был зол на всех реаниматоров, какие живут на свете. Я удивился, когда услышал Петин голос:

– Погоди! Какой-то ты все же странный.

– В том-то и дело, - сказал я.
– Странный и ничего не могу с этим поделать. Навязчивые мысли. Представьте, я уже дошел до того, что чуть не подарил свою коллекцию одному второклашке.

– Как это "чуть не подарил"?
– сказал Петя.
– Ты что, спятил? Такую коллекцию!

Вот с этого и надо было начинать: Петя тоже коллекционер. Но я в тот день слишком уж был не в себе.

Петя начал отдавать распоряжения: коллекцию запереть, а ключ принести ему или лучше папе отдать.

– Больше тебе ничего не хочется дарить?

– Я сейчас в таком состоянии, - сказал я, - что могу подарить все, что угодно. Вообще могу невероятное выкинуть.

Петю все это не удивляло.

– Все ценное запереть!
– сказал он.
– Понятно! Слушайся меня, я знаю, что говорю!

Он похлопал меня по плечу. Как-то уж очень уважительно провел рукой по моим волосам... и пошел к своим реанимируемым.

– Ничего страшного, - крикнул он Евдокии Семеновне, которая наблюдала за нами из окна.
– Папины гены прорезались.

– Петя, - сказал я, - вы ведете себя загадочно: объясните мне, что со мной.

– Хорошо, - сказал он.
– Однажды твой папа принес мне в подарок очень редкую книгу. Знаешь, почему он это сделал? Он считал, что эта книга мне нужней. Потому, видишь ли, что мне больше хочется ее иметь, чем ему.

Я ничего не понял. "Может, я отупел от переживаний?" - думал я и искал связь между той книгой и моей коллекцией, но никакой связи, хоть убей, не находил. Я подумал: "Петя и сам малость не в себе перерабатывает".

Но все же я успокоился: если бы что-нибудь серьезное со мной стряслось, Петя бы догадался, - все-таки врач. Да и запереть на ключ все ценное - очень полезный совет.

Я заторопился, выскочил на дорогу, и тут выяснилось, какой опасности подвергаются люди, лишенные бокового зрения.

О том, как я обычным для себя таинственным образом столкнулся с

третьим специалистом, который посоветовал мне доискиваться

причин

Я заметил машину только после того, как взвизгнули тормоза. К счастью, она небыстро ехала, а реакция и прыгучесть у меня что надо. Я оказался на капоте. О том, как подпрыгнул, я не помнил. Шофер смотрел на меня, как на наваждение; я поглядывал на него с интересом. Он потянулся рукой к дверце: сейчас будет ссаживать. Я заторопился, соскользнул на мостовую и тут только заметил, что мне преграждает дорогу доктор в халате. Я ударился от него.

– Не скачи ты, - сказал доктор.
– Что ты скачешь от меня, как от милиции?

Я узнал голос Вадима, моей живой мечты, человека, которому я намечтал жену, но забыл намечтать квартиру. Не знаю, как Вадим, а я не удивился. Я вернулся.

– Что случилось?
– спросил он.
– У вас кто-то в больницу попал?

– Другое, - сказал я.
– Со мной что-то неладное. Ты же видишь?
– Я показал на машину.

– Это уж точно, - сказал Вадим.
– Василия Степановича ты в столбняк вогнал.

Василий Степанович сидел за рулем неподвижно, он не отрывал от меня глаз.

– Василий Степанович, - сказал Вадим, - сделайте глубокий вдох, вам сразу станет легче.

Василий Степанович послушался.

– Ну вот, - сказал Вадим, - одного мы привели в норму. Тобой я займусь чуть позже. Василий Степанович, подъезжайте.

"Скорая" подъехала к дверям больницы, Вадим и женщина в белом халате помогли выбраться из машины старушке, у которой что-то было с ногой, и повели ее. Василий Степанович показал мне на сиденье рядом с собой. Я думал, он начнет отчитывать, но он о случившемся не заикнулся - сидел молча и только один раз проговорил:

– Мой тоже где-то прыгает. Вот я ему попрыгаю. Я его сегодня расспрошу, где он целыми днями носится.

Вернулся Вадим и повел меня в больничный двор. Мы сели на скамейку.

– Пять минут, не больше, - сказал он.
– Рассказывай.

На этот раз я решил о глазах сказать в конце.

– Я начал совершать необъяснимые поступки...
– приступил я. Представь, во вред себе или просто нелепые...

Я обо всем рассказал. Не забыл упомянуть о том, как неизвестно зачем ел препротивное овощное рагу, и о том, как умолял почти что одну девчонку, чтоб она сказала, что может подумать обо мне: "Какой славный!"

– Должен добавить, - закончил я, - что у меня перестали бегать глаза!
– Вадим кивнул, как будто это так и должно быть. Он вообще вел себя уж очень спокойно: ну, это, мол, понятно.

– Перед тем как это все начало случаться, я ударился головой. Заметь себе это.

– А произошло ли что-нибудь?
– спросил он.
– В тебе вообще сильна эта потребность - делать что-то для других.

– А глаза?
– спросил я.
– Чего вдруг они перестали?.. Ты же видишь: я под машины лезу.

– Ты стал больше думать, - ответил Вадим.
– Ушел в себя и не реагируешь на внешние раздражители. Конечно, какой-то душевный сдвиг произошел.

Он мне стал говорить о том, что каждый человек живет внутренней жизнью. Ты спишь, делаешь свои дела, а жизнь эта идет своим чередом, по своим законам - внутренняя работа. От этой работы иногда в человеке происходят перемены, но ты о них еще не догадываешься. Поэтому тебе твои собственные поступки кажутся странными.

– Нужно доискаться причин, - сказал Вадим.
– Выяснить мотивы, которые руководят твоими поступками.

О мотивах ему нравилось говорить. Это, оказывается, коварная штука: иногда поступок кажется благородным, а мотивы премерзкие, а иногда наоборот.

– Доискивайся причин, - сказал он.
– Старайся понять, зачем тебе понадобилось дарить эту коллекцию.

– Господи, - сказал я, - ну зачем мне это нужно! Он же несмышленыш. Он покупал у меня марки. Потом его мама попросила покупать ему каждый день пончик - я покупал. И начало представляться, будто я уже взрослый, а он мой сын. Мы же с ним плечо в плечо сидим на скамейке, как отец с сыном. А разве для сына что-нибудь жалеют?