Чтение онлайн

А какие чудесные советы дает В. Гауф своим читателям! Он призывает, читая сказки, переживать то необычное и своеобразное, что заключается во вмешательстве чудесного и волшебного в обыденную жизнь человека. В обычных рассказах он просит нас видеть «то искусство, с каким переданы речь и поступки каждого, сообразно его характеру». «Всегда поступайте так», говорил он, «и наслаждение для вас возрастет, когда вы научитесь размышлять над тем, что услышали» — или прочитали, добавлю я. Поразительно, что эти мысли принадлежат человеку, который прожил на свете всего двадцать пять лет, с 1802 по 1827 год! Все свои произведения, а он написал около десяти книг, В. Гауф написал менее чем за три года!

Кроме сказок, моими настольными книгами того времени были: синий трехтомник А. С. Пушкина, страшные и сказочные повести Н. В. Гоголя, «Повесть о Ходже Насреддине» Леонида Соловьева, «Похождения бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека, романы Фенимора Купера об индейцах и Майн Рида об отношениях белых и темнокожих американцев и тому подобное. Я читала и перечитывала любимые книги. Мой кумир Ходжа Насреддин был весел и мудр, он побеждал зло и помогал добрым и бедным людям. Веселый притворщик Швейк с наслаждением ел кнедлики с капустой и боролся за мир в Европе, саботируя службу в армии. В восемнадцать лет мне удалось побывать на родине Швейка, зайти в его любимый трактир в Праге и попробовать эти самые кнедлики, которые оказались обычными вареными кусочками крутого теста. Но как вкусно описывал их голодный Швейк, всегда готовый поесть! Как удивительно перекинулся во времени мостик между книжным Швейком, через мою переписку в шестидесятых годах со словацкой девочкой Милой, в Прагу семидесятых. Я не открою ничего нового, сказав, что в жизни все оставляет свой след. Не только дела наши, не только сказанное, но и когда-то прочитанное печатное слово, имеют последствия, которые могут выразиться во встрече с тем, или теми, о ком читал и думал. Мне не довелось побывать на родине Ходжи Насреддина, зато в начале девяностых я повстречала целую группу узбеков на отдыхе в Болгарии, которые отнеслись ко мне как-то особенно душевно и научили меня делать узбекский плов. Гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Вий» пережиты и прожиты мною, как что-то особенно близкое, через маму, наполовину украинку, через многие летние поездки на Азовское море, где были такие же, как у Гоголя теплые и звездные ночи, полные аромата полыни и цветущей мальвы. Только побывав на Украине можно по настоящему почувствовать нежную поэзию этих произведений и безграничную любовь автора к своей Родине. А. С. Пушкин начался для меня с «Песен западных славян», таких притягательно страшных, поэтичных и близких по духу к гоголевским фантастическим произведениям. Потом были «Повести Белкина», а уже за ними я вошла в мир «Евгения Онегина» и лирических стихотворений. Позже А. С. Пушкин стал одним из двух главных моих писателей, второй среди них — Л. Н. Толстой. Самой важной моей детской книгой были «Легенды и мифы древней Греции». (С современной Грецией мне довелось познакомиться во время круиза в восьмидесятых годах!) Древнегреческие герои сходили ко мне с любимых страниц живые и в то же время сказочные, объединяющие небо и землю, несущие идею целостности и единства человеческого мира и мира божественного. Своим существованием они стирали грань между небесами и землей. Да и сами их боги жили совсем близко, на земном Олимпе. Неотразимость подвига, преодоления, казалось бы, непреодолимых препятствий, некая драматическая театральность происходящего в этих легендах и мифах имели для меня особую притягательность, сохраняя ощущение одномерности, плоскости удаленных во времени событий, как на древнегреческих амфорах, где люди изображены как бы в профиль, но этот профиль вмещает все черты лица и детали фигур. Театральная условность происходящего создает ощущение одновременной близости и удаленности того, о чем мы читаем. Как будто кусок пространства опустился к нам во времени и висит, отделяясь невидимой завесой. Кажется — протяни руку и коснешься шлема Афины Паллады, или золотого руна, свисающего со священного дерева. Но нет! Одно прикосновение и, сделав виток, картинка исчезает в небытие.

Не знаю, что я люблю больше, лес или море. Есть в море и в лесу что-то для меня первозданное и материнское, я соединяюсь с водой и деревьями на клеточном уровне и ощущаю соприкосновение с ними как блаженство.

Мы едем к морю всей семьей, на поезде. Нас ждет первая в жизни встреча с Азовским морем, оно небольшое и мелкое, всегда теплое и считается «детским», туда везут детей из Харькова, Киева и других украинских городов, и, конечно, с севера. Родители везут нас всех троих — меня, Сашу и Лену. Лене еще только два года от роду. Родители выбрали на берегу Азовского моря маленький городок — Геническ, расположенный в самом начале Арабатской стрелы, песчаной косы, отделяющей море от Сиваша, соленого болота, называемого местными жителями Гнилым морем. Мы добираемся до Геническа почти двое суток, через Москву. В Москве останавливаемся у маминой тети, Маруси. Собственно Марусь было две — старшая и младшая (мамина двоюродная сестра). Старшая Маруся — сухонькая, маленькая женщина с неизменной папиросой «Беломорканал» в углу рта, по привычке оставшейся со времен Великой отечественной войны 1941–1945 годов. Она хранила в своем хрупком теле такую сердечность, такую доброту, которые не умещались дома, и старшая Маруся постоянно ездила по Москве ко всем родственникам, ближним и дальним, нуждавшимся в помощи и уходе. Если бы не она, я никогда не узнала бы маминой родословной, не встретилась бы с ее дядей-пианистом, которого звали Дормидонт, не увидела бы картин другого ее дяди-художника. Даже парадный портрет маминой бабушки по отцовской линии, Христины, висел почему-то в комнате тети Маруси. Как-то получилось, что мы тоже стали называть старшую Марусю тетей, и она не возражала. Младшая Маруся была моложе моей мамы лет на семь и отличалась удивительной малоросской красотой, воспринятой через мать от своих казачьих предков с Кубани. Когда младшая Маруся шла по улице, все мужчины оборачивались ей вслед. Статная фигура, красивые ноги и руки, лучистые карие глаза и рисованный яркий рот, черные кудри по плечам, притягивали взоры. Кроме того, она отличалась умом и редкой начитанностью. В то время она училась в МАИ, московском авиационном институте, одном из самых престижных институтов страны, и уже была замужем за Станиславом, студентом из ее группы. Жили Маруси в старом кирпичном особняке с толстыми стенами в центре Москвы, недалеко от старого Арбата, в Левшинском переулке. В доме сохранился прекрасный лифт с чугунными решетками, мраморная лестница, широкий гулкий коридор, ведущий от парадной двери к лифту. Там я впервые увидела, что представляет собой коммунальная квартира — один длинный коридор и ведущие из него двери в отдельные комнаты разной величины. В конце коридора — одна на всех ванная комната, сохранившая первозданный вид: большую фаянсовую, белую ванну на львиных ногах, старинный щербатый кафель в черно-белую «шашечку» и бронзовый кран. Современной была только газовая колонка, воспринятая мной, как чудо техники. Единственный туалет вносил в жизнь квартиры сумятицу по утрам, а кухня, тоже в единственном экземпляре, с ее многочисленными столиками, покрытыми клеенкой, примусами и керогазами, служила трибуной для выяснения отношений и нередких битв за столь дефицитное жизненное пространство. Публика вокруг жила разнообразная и не слишком дружелюбная. Сейчас трудно представить, но семья из трех человек, двух Марусь и Станислава, помещалась в комнате величиной, не превышавшей шесть квадратных метров. Наверное, до революции это был чулан, длинный и узкий с одним, выходящим во двор окном, до которого мне невозможно было дотянуться, а тем более выглянуть из него. Благодаря тому, что под потолком была большая ниша, родственникам удалось сделать в этом закутке спальню для молодых, и еще хранить там большую библиотеку — предмет моего восхищения и зависти. Мы с Сашей тут же обследовали это необычное жилище, взобравшись наверх по приставной лестнице. Вся квартира целиком казалась мне огромной и загадочной, как лабиринт, живущий своей тайной, отдельной от жильцов жизнью. Здесь хранился запах старого дома, городской запах натертого воском паркета, вековой пыли на недосягаемых, украшенных лепниной потолках и старых вещей, хранившихся в шкафах и сундуках длинного коридора. Мы останавливались в Москве обычно дня на два, на три — наш отец нежно любил цирк. Мне походы в цирк большой радости не доставляли, было жалко несчастных цирковых животных, вечно грязных и униженных. Хотя до сих пор вспоминаю дуэт Никулина-Шуйдина и замечательное зрелище — «Водяную феерию» в начале семидесятых годов — первое настоящее цирковое шоу в Советском Союзе. Та первая встреча с Москвой ограничилась для меня Марусями, их книгами и домом в Левшинском переулке, самого города я не увидела и не почувствовала.

Стучат колеса, качается вагон, путешествие к морю продолжается. Наша семья занимает целое купе. Мы с Сашей едем на верхних полках и целый день не устаем смотреть в окно, на пробегающие мимо леса, поля, реки, станции и полустанки. Именно так, «пробегающие», потому что в быстро идущем поезде, кажется, что поезд стоит на месте, а движется земля, меняясь и разворачиваясь свитком перед глазами. За Москвой начинается средняя полоса, а вдали цель нашей поездки — юг. Хвойный лес сменяется лиственным лесом, постепенно переходя в просторные степи с редкими перелесками и оврагами, поля пшеницы и кукурузы разбегаются от поезда лучами и растягиваются, упираясь в горизонт. На каждой станции торговки в белых платочках и в фартуках бегут к вагонам, торопливо предлагая свой нехитрый товар. До Москвы это — вареная картошка с солеными огурцами, но чем дальше к югу, тем разнообразнее и шире предложение: вот первые зеленые пупырчатые огурчики, вот черешни, потом яблоки и помидоры, наконец, вишни и абрикосы, и все это несут ведрами! В глазах рябит от ярких красок, в вагонах пахнет спелыми фруктами. Поезд, под летним солнцем накаляется так, что наружные поручни тамбура обжигают руки. В самом вагоне жарко, как в пекле, никаких охлаждающих приспособлений, кроме плохо работающей вентиляции, нет. Все окна открыты, мы снимаем с себя все, что только можно и все равно жарко и грязно от копоти, хлопьями залетающей к нам в окно от паровоза. Мы — потные, чумазые и ужасно довольные. Днем проезжаем мимо крупных городов — Днепропетровска, Харькова, Белгорода. На вокзалах суета и круговерть народа, спешащего куда-то с чемоданами, узлами и малыми детьми. Будучи офицерской семьей, мы много ездили, но меня всегда удивляло огромное количество штатских, перемещающихся по России в разные стороны и зимой и летом. Вокзалы всегда были набиты людьми, деловито снующими в залах ожидания. Мы вечно стояли в длиннющих очередях за билетами, иногда проводя в них целые сутки, притом, что отец был полковником, и покупал билеты в военной кассе. Основная масса пассажиров стояла в очередях в обычные кассы, и неделями ночевала на вокзалах. Однако большого уныния по этому поводу не наблюдалось, как будто этот людской круговорот, очереди, и долгое ожидание неизбежны и будут всегда.

Ночью поезд спит, и потеет под влажными простынями. Просыпаемся рано утром — станция Мелитополь, черешенно-вишневый рай. Нам выходить в Ново-Алексеевке, очень скоро. Дальше мы поедем в сторону моря на пригородном поезде по узкоколейке — железнодорожному полотну с колеей в два раза уже обычной. Такую дорогу я потом увижу только в Европе, во время моего первого путешествия за границу. Мы выходим из своего вагона, нетвердо ступая после долгого пути и ощущая под ногами тугую землю, покрытую тонким белым песком с мелкими ракушками, влажную от росы. Кругом ни травинки, только кое-где редкие чахлые серо-зеленые кустики полыни и паслена. Где-то сбоку от станции за домами пирамидами высится гряда серебристых тополей. Прохладный утренний воздух розовеет и полнится незнакомыми ароматами, и моя душа замирает в ожидании чуда. Еще пару часов в пригородном поезде — и мы в Геническе. Где же море? Мы тащимся с чемоданами и баулами под уже припекающим солнцем по какой-то улице и вдруг оказывается, что мы все время идем по высокому берегу, заканчивающемуся довольно крутым спуском. На самом спуске дорога, а вдоль нее дома, сделанные из саманного кирпича и ракушечника — белые украинские хаты, крытые не соломой, а, по-современному, рубероидом и шифером. Я поднимаю глаза и… О, чудо! Вот оно море — обрамленное горизонтом, сине-зеленое и спокойное под утренним солнцем. Так и запомнилось — я стою на горке перед спуском, внизу лежат тихие спящие домики, окруженные фруктовыми садами, цветущими розами и мальвами, а передо мной море, солнце и белое горячее небо с кричащими чайками.

Скорей, скорей на квартиру, снятую родителями, бросить вещи и на пляж. Что это было за лето! Столько свободы, радости, столько удовольствий! Впоследствии мы будем ездить в Геническ шесть лет подряд, пока не вырастем, но этот первый раз я буду вспоминать с любовью и благодарностью всегда. Сейчас трудно представить, чтобы в приморском городишке был пустой пляж с чистейшим, мелким, промытым морем и прокаленным солнцем белым песком, пересыпанным маленькими острыми завитушками ракушек. А тогда, мы зарывались в этот песок, сыпали его друг на друга горстями, из мокрого песка строили целые города, собирали ракушки, и нанизывали их на длинные нитки. Ракушечные бусы украшали наши загорелые животы все лето. Посреди пустого пляжа папа вбивал в песок четыре колышка и привязывал к ним простыню, создавая навес, под которым и восседал как падишах, с наклеенным кусочком газеты на носу. Этот навес до обеда становился центром мироздания, с вращающейся вокруг него жизнью. Сюда мы несли морскую буро-зеленую, жесткую траву, выброшенную на берег волной, самые красивые ракушки: завитушки и плоские, похожие на маленькие бело-розовые блюдца, большие черные плоские ракушки-мидии с перламутровой мягкой внутренней стороной, морских коньков, мелких крабов, креветок, рыбешек — все то удивительное и новое, что можно было выловить на мелководье. Чтобы дойти до глубокого места, нужно брести по колено в воде чуть ли не полкилометра, но как это весело! Дно песчаное. Белый мелкий песок утрамбован волнами и, под стать волнам, изогнут правильными рельефами. Вода прозрачна совершенно, в ней отражается солнце, и его блики разбегаются в стороны, в них блестят перламутровые песчинки, поднятые со дна при движении. По самому дну хаотично снуют головастые мальки бычков, тенью ускользает от моей руки, в сторону кустика морской травы, прозрачная креветка, стоя плывет маленький, плоский и жесткий морской конек. Вот, кто-то больно укусил меня — это морская блоха, многоногий, жесткий плоский червяк с мощными челюстями — неприятный сосед. Но здесь морских блох меньше, чем в теплом, неподвижном рассоле Сиваша, отделенного от моря песчаной косой. Подальше от берега все больше встречается подводных песчаных островков, густо поросших невысокой темной морской травой, служащих пристанищем креветок и мелкой рыбы. Под ногами колючая смесь ракушек, травы и живности. Стараемся на нее не наступать. Воды здесь уже по пояс и, чтобы разглядеть, что там внизу, набрав в грудь как можно больше воздуха, ныряем с Сашей под воду. Вода гулко заливает уши, лезет в нос, но зато перед нами открывается неизвестный подводный мир. Все дни мы проводим в воде — с разбегу влетаем в море, и несемся, поднимая веера сверкающих брызг, добравшись до глубины, ныряем и плаваем до изнеможения. На берег выбираемся дрожащие, с синими губами и гусиной кожей, немного погреться и промыть пресной водой красные от соли глаза. А море притягивает нас к себе так, что, даже отдыхая и греясь, мы сидим на песке у самой воды, и она, набегая тихой волной, по кошачьи лижет нам ноги.

Однако начало нашего общения с югом не безоблачно. В самый первый день мы дружно всей семьей обгораем на солнце. Приходится, густо намазав сметаной плечи, спины и носы, сидеть дома, или во дворе в тени шелковичных деревьев и увитого виноградом прохода от дома до летней кухни, в которой сезонно живут наши хозяева, на годы ставшие нам добрыми друзьями и близкими людьми. Мне нравится в них все: южная ласковая фамильярность, искренняя веселость и открытость, способность сразу полюбить чужих людей и воспринять их, как своих, округлость телесных форм и музыкальных украинских звуков и слов, завораживающих сходством с русским языком и забавляющих неожиданными различиями. Хозяйку зовут Варварой Степановной, но у нас она сразу становится тетей Варей, вездесущей правительницей маленького своего мирка, включающего мужа, дядю Степу, старшего сына и дочь-старшеклассницу, по имени Валентина. Старший сын Саша уже женат и отделился, собирается строить свой дом. Он весь как сжатая пружина, столько в нем молодой силы и настоящей мужской привлекательности, несмотря на средний рост, худобу и черный, крестьянский загар. Он работает инкассатором и большую часть дня разъезжает по окрестным селам в ГАЗике с откинутым верхом. Жена у него молодая, полная и милая. Их связывают пока непонятные мне отношения. На людях они все время рядом, касаются друг друга, смеются, заглядывают друг другу в глаза. Они приходят на пляж вечером и купаются вместе. Весь день с нами проводит их маленький загорелый сын Сашка, бегающий в одних трусах, веселый и деловой. Отдельно о Валентине, Вале. Нам, детям, она кажется высокой, взрослой и прекрасной, хотя в отличие от брата ее нельзя назвать красавицей. Но эта худая, нескладная девушка, с карими глазами навыкат под густыми черными бровями, обладает удивительным чувством юмора. Она смеется и поет, переделывая на свой лад польские и румынские песни, звучащие по радио и на танцах, где она пропадает все вечера. Она дразнит нас, но так смешно и беззлобно, что хочется, чтобы она постоянно была рядом. Я ее обожаю.

Дом, в котором мы живем, сделан из саманного кирпича. Тот, кто никогда не жил на Украине в маленьком городке, или в деревне, едва ли знает, что это такое. А технология проста! Выбирается свободное местечко во дворе, и строители месят голыми ногами глину с кизяками — сухими коровьими лепешками — и резаной соломой. Из этой смеси специальным ящиком без дна, но с ручками по бокам формуются довольно большие кирпичи и выкладываются в ряд для просушки на солнце. Обсохшие сверху кирпичи складывают пирамидой и долго еще держат на солнце, медленно прокаливая их для большей прочности. В результате получаются серые, не очень ровные сверху, строительные материалы. Зато затрат почти никаких. Глина — под ногами, кизяки и солома — свои или из ближайшей деревни. Из этого кирпича складывается низкий длинный одноэтажный дом, обмазывается сверху той же смесью, высушивается и белится известкой. Полы глинобитные, сделаны из утрамбованной глины. Самое дорогое в таком доме — это деревянные детали, окна, двери, стропила и, если есть, полы, поскольку лесов поблизости нет, и все деревянное везут издалека. Крыша в нашем доме покрыта рубероидом, она особенно важна, от ее крепости и влагонепроницаемости зависит долголетие самого дома. Для меня до сих пор остается загадкой, как эти домики, притулившиеся на спуске, не размывает и не смывает вниз в период обильных осенних дождей. Да и летом, когда идет грозовой дождь, вода льется по улице и во дворе потоками, мгновенно превращая глину в непролазную грязь, комьями налипающую на обувь.

Ниже, за забором стоит красавец-дом, сделанный из ракушечника. Ракушечник — материал номер два применительно к строительству местного жилья. Это более дорогой, привозной материал — пиленный блоками камень, имеющий морское происхождение. Ракушки и песок, спрессованные когда-то морем, обнажаются по мере отступления воды, высыхают и твердеют под тяжестью верхних слоев песка и земли, превращаясь постепенно в пористый, легкий камень, добываемый в Крыму и повсеместно используемый на юге для строительства. Дома из ракушечника ровные, прямые и обладают приятным для глаз бело-розовым цветом. Владельцы саманных хат посматривают на них с завистью.

Во дворе нашего дома, возле старого низенького забора в сухой серой земле виднеются кустики картошки и помидоров, густо заросшие пасленом — сорняком с черными, маслянистыми ягодами. Там же растет несколько яблонь, шелковиц и абрикосов. Здесь есть и клумба с розовыми, белыми и лиловыми мальвами, оранжевыми, отороченными черной каемкой бархатцами, или по-украински «чернобривцами», разноцветными петуниями и белым душистым табаком. Они радуют глаз пышностью и естественной красотой растений, цветущих в своей натуральной среде. Вечером, после полива, их пряный аромат сливается с запахами цветов всего городка. Этот общий пьянящий дух проникает повсюду и зовет идти к морю, смотреть, как огромное солнце висит в бледнеющем розовом небе и сначала медленно, а потом как-то неожиданно быстро скрывается за темным горизонтом; как небо вдруг становится совершенно черным, и загораются неисчислимые, большие и малые яркие звезды. Эти небеса, так не похожи на наше высокое северное небо, они обнимают меня, осыпая мерцающими драгоценностями звезд. Я часами смотрю на звезды, сидя на горке, над спуском к морю, испытывая одновременно и свою ничтожность перед этой неописуемой необъятностью и глубиной, и необыкновенную причастность к великому безмолвию, равнодушно взирающему на меня с высоты.

В Геническе я научилась плавать, нырять и ловить рыбу. Взрослые иногда брали нас детей на ночную рыбалку на парусном «баркасе», большой плоскодонной лодке с парусом. С такой лодки обычно ловили кефаль и селедку. Серьезность этого предприятия обусловливалась сложностью рыболовецкой снасти: на носу баркаса прикреплялся фонарь для привлечения рыбы, а длинные удилища, оснащенные несколькими крючками на лесках, свешивались по бортам идущей под парусом лодки так, чтобы крючки с наживкой бороздили воду. Кефаль и селедка — хищные рыбы и хватают только движущуюся еду. На такой рыбалке я была один раз и то, по малости лет больше путалась под ногами рыбаков, чем участвовала в процессе. Гораздо больше радости было на следующий день от ухи и от соленой кефали. Эта рыба необыкновенно нежная и жирная. Ночью, сразу после ловли, ее чистят, делают глубокий надрез вдоль спинки и солят. К утру деликатес готов! А уха из кефали вкусна, ароматна и сверху покрыта бляшками прозрачного, золотистого жира. От одних воспоминаний слюнки текут.