Чтение онлайн

Однако для нас с Сашей увлекательнее всего «детская» рыбалка. Рано утром, по холодку, за нами прибегает маленький хозяйский Сашка. Мы берем у дяди Степы подсак, большущий сачок, закрепленный на полукруглом, толстом стальном пруте, с веревкой, за которую мы будем тащить его по дну, а также большие и тяжелые весла с уключинами. Мы с братом тащим каждый по веслу и ведра, а Сашка подсак. Мы поплывем ловить бычков и камбалу на «гирло» — канал, прорытый прямо в море, для того, чтобы рыболовецкие суда могли подходить к самому берегу и причаливать у рыбного завода. Несмотря на малую величину Геническ — это рыболовецкий город, а также производитель когда-то знаменитых консервов «Бычки в томате», служивших, по причине своей дешевизны, едой и любимой закуской для многих поколений советских студентов, туристов и пьяниц. Старая плоскодонка, так же гордо, как и парусник, называемая здесь баркасом, удерживается на мелководье большим чугунным якорем и пляшет, ожидая нас, на волнах. Мы с братом устанавливаем подсак на дне там, где начинаются травянистые подводные островки, и тащим его как бурлаки вдоль берега. В сетку набивается песок и трава, но когда мы вытаскиваем подсак в лодку, его содержимое кишмя кишит прозрачными зеленоватыми креветками, лучшей наживкой для ловли бычков. Самых крупных креветок откладываем в отдельное ведро, мы их сварим, как только вернемся с рыбалки. Мы едим креветки, как семечки, потому что рыбачим почти каждый день, то с кем-нибудь из взрослых, то одни. Мы еще не велики ростом и с трудом взбираемся в лодку, наклоняя ее борт как можно ниже, почти зачерпывая им воду. На дне лодки настелены три узкие доски, помогающие держать равновесие, и, переливаясь, хлюпает вода, проникающая через щели. Но воды немного, и по мере накопления мы черпаком выливаем ее за борт. Наше утлое, из некрашеных досок суденышко выгорело на солнце и раскалено так, что сразу на сиденье и не сядешь, спасают мокрые трусы и морская вода. Чтобы управиться с довольно большой лодкой, мы с братом вытаскиваем якорь, и, закрепив уключины, вместе садимся на весла, а маленький Сашка устраивается на корме. Нам всего один раз показали, как надо работать веслами, и мы, учась на собственных ошибках, сначала с трудом и вразнобой шлепаем веслами на мелководье, а потом, с каждым разом все больше постигая искусство гребли, уходим от берега на глубокие места. Однако рыбу мы ловим на небольшой глубине, как раз на границе того места, куда можно добрести на цыпочках, и «гирла». Приглядевшись можно увидеть, как бычок подплывает к крючку с наживкой. Морская удочка — это просто длинная толстая леска, с тяжелым свинцовым грузилом почти у самого конца, сделанным в форме пирамидки, и двумя — тремя большими крючками, для наживки. Этой удочкой в основном ловят рыбу на дне, но можно ловить и на любой глубине, подняв повыше конец с крючками. Сама ловля проста, но очень азартна. Здесь не надо часами сидеть и смотреть на поплавок, как дома на речке или на озере. Нужно только перебросить леску через указательный палец, проследить, чтобы грузило ударилось о дно, и сидеть, подергивая удочку вверх. Крючки при этом подпрыгивают, и создается впечатление, что это прыгают живые креветки, любимое лакомство бычков и камбалы. На крючок наживляется не целая креветка, а ее задняя, мясистая часть — голова у креветок острая и невкусная. Самый лучший клев рано утром, когда рыба голодная, и вечером. Стоит только выловить первую рыбешку, и мы, входя в азарт, таскаем бычков одного за другим. Да, и как тут удержаться от сильных чувств, когда, леска начинает трепетать на пальце и дергаться, и ты вытаскиваешь одну, а то сразу двух или трех рыбок. Начинается соревнование, кто поймает больше!

Бычки нам попадаются двух видов: мелкие, до двадцати сантиметров в длину, светло серые с бежевым отливом и темной полоской на боках — и длинные, черно-пестрые, с большой головой и тонким дряблым хвостом. Бычками их, вероятно, назвали за лобастые головы и большие широкие рты, с мелкими, неострыми зубами. Вытащенные из воды, они растопыривают прозрачные плавники, ловят воздух открытым ртом и жабрами. Иногда удочку так дернет в сторону, что она едва удержится в руках, значит, наживку схватила камбала, она больше и сильнее бычка. Камбала так сильно бьется на леске, стремясь вырваться на свободу, что можно подумать, будто крючок схватила какая-то крупная рыба. Поймать камбалу удается редко, и когда это происходит, моему восторгу нет предела. За пару часов мы втроем наполняем рыбой целое ведро и гордые возвращаемся домой. Мама жарит бычков, варит из них уху, а самых крупных чистит, солит и вывешивает на длинных нитках вялить на солнце. Жареные бычки сладковатые и нежные, а вяленые, очищенные от шкурки, тают во рту твердо-прозрачными, жирными кусочками.

Постоянное пребывание в воде вызывает у всех волчий аппетит. Кухней заведует мама. Каждый день рано утром, когда мы отправляемся на рыбалку, или загорать и купаться, она с удовольствием идет на базар за продуктами, счастливая тем, что здесь не надо думать из чего приготовить обед. Боже, какая благодать на этом базаре! Прилавки ломятся от изобилия овощей и фруктов, зелени и рыбы. Здесь можно купить даже мясо. А кур продают постоянно — и живых! А что здесь за цены! Ведро спелых, сахарных на разломе, сочных помидор прямо с грядки, стоит всего пятнадцать копеек. Огурцы, которых уже никто не хочет — пять копеек ведро! Зеленые и полосато-красные яблоки, коричневатые, медовые груши, сладкие, крупные вишни, прозрачно-зеленые и лиловые сливы, оранжево-восковые абрикосы — все это лежит навалом на прилавках, в ведрах и на повозках. Все фрукты стоят очень дешево. Чуть дороже персики и виноград, только еще начинающие поспевать в конце июля. В овощном ряду маслянисто блестят крутыми боками фиолетовые баклажаны — их здесь называют «синенькими», золотом отливает россыпь луковых куполов; связанные и подвешенные над прилавками крупные головки чеснока кивают белыми чалмами, а зеленые кудри петрушки, сельдерея, укропа и кинзы источают тонкие, пряные ароматы. На жердочках вниз головой, с подернутыми желтой пленкой глазами и связанными лапами, висят куры. Изредка они взмахивают крыльями и обессилено квохчут. В ларьке продают горячий белый хлеб, пышный и круглый, с толстой коричневой верхней корочкой, будто случайно испачканной мукой. Невероятно вкусно тут же на рынке отломить кусочек этой хрустящей корочки и съесть, вдыхая свежий хлебный дух. В маленьком магазинчике продается молоко, свежая сметана, мягкое, оплавленное масло и полукружья копченой домашней колбасы. Немного на особицу располагаются рыбные ряды — здесь продаются еще живые бычки и камбала, ставрида и селедка, а из-под полы, запрещенная к свободному лову, кефаль. Крытые прилавки, как бусами, унизаны вязками вяленой рыбы, в основном бычков, но есть и привозная, очень ценимая мужским населением города, тарань. Есть здесь и винные лавки, где за копейки можно купить разливное молодое домашнее вино.

Наш стол не богат, но все равно южная жизнь сильно и в лучшую сторону отличается от нашей обычной жизни. Мама готовит обеды с настоящим украинским борщом, густым и наваристым, делает икру из синеньких, лепит вареники с вишнями и с творогом. И, конечно, целыми днями мы поглощаем помидоры и фрукты. Яблоки уже никто не ест, нам подавай вишни и виноград. Поспели арбузы, и папа ходит за ними на рынок с мамой, ей не донести тяжелые «кавуницы», отличающиеся от «кавуна» особенной сладостью и сочностью. Кавуницу отличают по маленькому сухому серому пятнышку в месте цветочной завязи и по сухому хвостику с другой стороны. Только там, в Геническе, я ела такие вкусные арбузы, они с треском лопались при первом прикосновении ножа к зеленой, полосатой корке и истекали сладчайшим соком. Брат устраивал за столом, стоящим во дворе под шелковицей, бои скользкими вишневыми и арбузными косточками. Арбуз разрезался после обеда на большой тарелке на толстые дольки, и мы вгрызались в них, с шумом втягивая ртом сок, текущий по щекам, подбородкам и тугим животам. А мама все приговаривала: «Ешьте с хлебом! С хлебом сытнее!» Мама щедро накладывала нам полные тарелки нарезанных помидор, сдобренных подсолнечным маслом, наливала борща, накладывала с горкой вареники или жареных бычков с хлебом. Сама она всю жизнь ела немного, но никогда не оставляла на тарелке ничего, и не выбрасывала хлеб. Мама дважды умирала от голода, в тридцатые годы, ребенком, да и первые послевоенные годы были голодными. Я родилась в 1946 году, сразу после войны. Мама постоянно недоедала, поэтому я была тощенькая и тихая, у меня не было сил плакать. Саша родился через полтора года, стало хватать хлеба, картошки, начали появляться другие продукты, и он уже был толстеньким и крикливым ребенком. Но все равно многого еще не хватало. На фотографиях тех лет, мама и папа стройны до худобы, у мамы прозрачная кожа, а у меня большая голова, тонкие ручки и ножки и насупленное лицо. Может быть, от недоедания в раннем детстве у нас с братом всегда отменный аппетит, а южная жизнь кажется нам нескончаемым праздником. Очень скоро наши теплые отношения с хозяевами перерастают в дружбу. По выходным устраиваются застолья, где много едят, говорят, смеются, поют и пьют местное дешевое вино. Моя мама выросла на Украине и когда-то ходила в украинскую школу, поэтому она не только говорит на украинском языке, но и знает украинские песни. С тетей Варей и Валькой они на два голоса затягивают «Виють витры», или «Чому ж я нэ сокил, чому нэ литаю», и как красиво, душевно это у них выходит. Мы вертимся тут же у стола, а потом убегаем на горку смотреть на звезды, или гулять по городу, в темные аллеи недалеко от центрального парка, где бродит молодежь и слышна музыка с танцев. Мы ходим и на берег ночного моря, купаться. Страшно и приятно заходить в невидимую теплую воду, а вот выходить не хочется, без солнца сразу становится холодно. Мы убегаем с пляжа, потому что оставаться на холодном песке в мокрой одежде неприятно.

Теперь, каждый год мы с нетерпением ждем лета и новой встречи с морем, теплом и своими дорогими хозяевами. Зимой мама покупает им подарки — что-нибудь такое, чего нет в Геническе, например, льняные и ситцевые ткани, или зимние ботинки для тети Вари.

Начало 1960 года. О сокращении в войсках уже говорили некоторое время, но все, как всегда, случилось неожиданно и быстро: отец, вместе с тысячами других офицеров-фронтовиков, был отправлен в запас, то есть на пенсию. Это сокращение в народе назвали «хрущевским», страной управлял тогда Никита Сергеевич Хрущев, известный радикальными взглядами и решениями коммунистический лидер. При нем, вся страна то выращивала кукурузу, даже в Вологодской области и в других северных областях, то нам обещали коммунизм через 20 лет, то есть полное процветание, равенство и братство. Я помню горой насыпанное кукурузное зерно на платформе товарной станции Грязовца, откуда его развозили по колхозам на посев. Зернышки были ровные, толстенькие, ярко желтые, так и просились в руки и на зубок, но такие твердые, что разгрызть их было невозможно. Весной кукурузу посадили все хозяйства области, она даже взошла и выросла за лето на тридцать — сорок сантиметров. Больше ее у нас не видели.

Отец был боевым офицером, прошедшим Финскую и Великую Отечественную войны. Он рассказывал нам, своим детям, как замерзал в окопах на линии Маннергейма, как, будучи пехотинцем, прошагал, проскакал и прополз на животе к мирной жизни через всю Белоруссию и Польшу. Он был одним из организаторов партизанского движенья в белорусских лесах, командовал партизанским отрядом и закончил войну в польском городе Лигнице комендантом города. В белорусских лесах жить приходилось и в землянках и на голой земле. Часто зимой спали на снегу, ложась на одну полу полушубка, а закрываясь другой. От холода спасались спиртом. Спирт был универсальным допингом, и в бою помогал быть бесстрашными и спасал от холода. Один недостаток у этого лекарства — к нему привыкают. Война страшна еще и тем, что с нее возвращаются люди, привыкшие к ежедневному приему алкоголя. Армия, вернувшаяся в 1946 году в Россию, домой, принесла с собой алкоголизм, как известно, передающийся по наследству.

В сорок пять лет, отмеченный всеми орденами и медалями, кроме звезды Героя Советского Союза, (что его очень огорчало), здоровый, полный сил мужчина, вдруг оказался не у дел. Переживания отец глушил старым дедовским способом. В дивизии ему на выбор предложили, либо ехать генералом в Египет, либо уйти в отставку. Отец предпочел отставку, уж очень был обижен. Он имел право поселиться с семьей в любом столичном городе Советского Союза, но предпочел остаться в родной Вологде.

Гражданскую работу дали «в бытовке». Отец стал директором обувной фабрики, на которой еще в большом количестве работали бывшие фронтовики, почти все инвалиды, покалеченные на войне. Фабрика, в основном, занималась ремонтом обуви, но было на ней и маленькое производство, где делали первые кожаные сапожки, вошедшие тогда в большую моду. Сапожки — предмет вожделения всех вологжанок, выглядели очень хорошо, почти как импортные, время от времени завозимые в центральный универмаг и идущие нарасхват. Вологодские сапожки были сшиты из лучшей кожи, на самом модном каблуке — шпильке, но имели один большой недостаток — при ходьбе скрипели, как армейские сапоги!

Первое время мы от отца почти ничего не слышали о его работе. Наверное, он был растерян и унижен оттого, что его, полковника, боевого офицера поставили командовать мелким производством, на котором невозможно было реализовать себя в полной мере. Однако, будучи человеком, очень общительным и добрым, он быстро завоевал любовь и уважение своих «сапожников», ставших называть его «Батя», как на фронте. Постепенно он привык к новому месту, у него появилась заместительница, молодая женщина с образованием обувщика, хороший работник и прекрасный человек. Кроме того, отца избрали председателем городского Совета ветеранов войны. Работа с ветеранами была общественной, но она захватила отца гораздо больше, чем работа на фабрике. Тут все было знакомо и привычно, со многими ветеранами до демобилизации он служил в одной дивизии, многих знал по Северному военному округу. Сначала ветеранская работа приносила ему удовлетворение и даже доставляла удовольствие, позже, с годами, что-то изменилось. Кто-то, заслуженно или незаслуженно получал большие льготы и пенсии, кто-то меньшие. Появился внутренний разлад, и это не могло радовать отца, который старался помогать ветеранам в получении квартир, улучшении жилищных условий и тому подобное. Встречи ветеранов, направленные на благое дело — сбор информации об их участии в прошедшей войне, составление некоего исторического материала о них, хранящегося теперь в областном краеведческом музее, на работу с молодежью, перерастали в выяснение отношений. В то время одни считали отца замечательным человеком и самым лучшим руководителем, у других он вызывал неодобрение и раздражение. Как правило, эти другие были либо обиженные ветераны, либо крупные городские руководители. Отца это не очень волновало, он говорил: «Я живу хорошо, у меня все есть, за себя я просить ни к кому не хожу». И не ходил, никогда.

С годами редели ряды ветеранов, физически уменьшалась общественная работа. Но отцу очень важно было, чтобы его знали, помнили и любили. Он ходил на все ветеранские встречи, бывал на всех праздничных демонстрациях, стоял на трибуне возле памятника Ленину и ходил рассказывать о войне и героизме советского народа всюду, куда его приглашали. А приглашали его в школы, в техникумы, в институты, в партийные организации, в газеты и тому подобное, и всюду встречали с распростертыми объятьями и накрытым столом.

Вскоре отец ушел на пенсию, все меньше его друзей собиралось по праздникам на площади Революции, и закончилось все ранним инсультом, диабетом и несколькими годами почти неподвижной жизни на диване поближе к кухне и туалету. Он стал никому, кроме нас, не нужен. Мы вдвоем с мамой на руках таскали отца с четвертого этажа к машине скорой помощи и возили его из одной больницы в другую. В последние два года ему сделали четыре операции, отрезая по частям правую ногу.

Мой отец умер в 1992 году в возрасте 78 лет. Природой в нем было заложено могучее здоровье, к примеру, его мать прожила 92 года, а бабка 115 лет. И он мог бы жить и жить.

Не хочу, вспоминая отца, останавливаться на грустной ноте. Потому, что он был большим оптимистом, весельчаком, компанейским «парнем», и была у него в жизни радость, которую никто и ничто не могло омрачить — любимая дача — «скворечник» из досок за деревней Баранково, да шесть соток болота. За многие годы титанического труда мама превратила их в ухоженный клочок земли, где на каждом сантиметре что-нибудь посажено. Там росли любимые папины цветы — флоксы, кусты смородины, малины и крыжовника, яблоньки, овощи и всякая зелень. Он говорил: «Весело и быстро на дачу побежал», и бегал туда все лето каждый день. У него там была свобода, солнце, воздух и генетическая память о покинутой родной деревне. Даже умирая в больничной палате, в бреду, он видел себя счастливым на даче и говорил мне: «Дай малины, вон на тарелке ягодки лежат»…