Чтение онлайн

Сейчас трудно в это поверить, но в 1965 году на прилавках парфюмерного магазина на Каменном Мосту можно было увидеть три, четыре отечественных крема, таких как «Детский крем», «Росинка», «Идеал», «Ленинградский», а также рассыпчатую пудру белого, розового цвета и цвета загара. Помадой я не пользовалась, будучи уверенной, что от долгого ее использования губы бледнеют. Но рассматривать помады мне никто не запрещал, и я знала, что и здесь выбор был не богат: в застекленной витрине лежали пластмассовые патрончики с розовой, красной и красно-фиолетовой помадой — и все! Рядом стояли отечественные духи. Самые популярные из них были — «Красная Москва», «Белая сирень», «Серебристый ландыш» и «Лель». Из одеколонов я помню только «Шипр» и «Золотую осень», потому что первым всегда пользовался папа. Причем поливался он им нещадно, поэтому в памяти остался резкий и немного тошнотворный запах этого одеколона. Импортной косметики просто не было. Правда в 1966 году появились польские духи «Быть может» и «Пани Валевска» в синей бутылочке, но это был такой «писк моды», что достать их можно было только по большому блату или «из-под полы», как тогда выражались. Но ведь всем женщинам, и молодым и не очень, хотелось иметь хорошую косметику и духи, а еще модную одежду и обувь. В столичных городах спрос удовлетворяли спекулянты, которых еще называли «фарцовщиками». Они-то и продали мне первый флакончик духов «Быть может». Были и еще невозможно заманчивые и недоступные вещи — это вошедшие в моду женские сапожки и японские зонтики. Основными поставщиками современной одежды и обуви из Европы были предприятия стран «социалистического лагеря». Но этих товаров было немного, поэтому они быстро расходились по «своим людям» и скупались спекулянтами. Кроме того, поставки товаров осуществлялись крупными партиями, и те, кому повезло, сезонно ходили то в одинаковых плащах и пальто, то в одинаковых туфлях и босоножках, как родные сестры.

Наш театр состоял из нескольких девушек и молодых людей со старших курсов факультета иностранных языков. Заниматься было очень интересно, мы чувствовали себя настоящими артистами. Я к тому времени познакомилась в областной библиотеке с двумя студентами филиала московской студии МХАТ при Вологодском драматическом театре. Один из них, Борис Рябцев, приехал из Москвы и был сводным братом Виталия Соломина, иногда посещавшего Вологду. Второй, Владимир Ткачев, приехал из Ленинграда. Оба были по сравнению с моими вологодскими друзьями очень начитанными, развитыми и интересными. Я с восторгом дружила с ними, тем более что они считали меня своим человеком, близким к театральному миру. Теперь забавно об этом вспоминать, но тогда ребята приходили на наш студенческий спектакль, а после просмотра говорили мне: «Ты, Татьяна, обаятельная!» Слово «обаятельный» в качестве похвалы актерских способностей вошло тогда в моду в театральных кругах Москвы и звучало для меня из уст профессионалов тем более лестно.

Мы много времени проводили вместе, разговаривали, ходили гулять, в кино, на спектакли, в которых участвовали ребята, собирались у них на квартире, слушали музыку и пили дешевое вино. Благодаря Маше и моим театральным друзьям я познакомилась с российским и зарубежным кинематографом. От них я впервые услышала о неореализме в кино, узнала, чем отличается итальянское кино от польского, а польское от отечественного. В Вологде в то время был клуб любителей кино, располагавшийся в малом зале кинотеатра «Искра» (теперь это кинотеатр «Салют»). Там я увидела фильмы Антониони, Феллини, Дзефирелли, Ежи Кавалеровича и Анджея Вайды, а также первые фильмы Андрея Тарковского. Надо сказать, что в шестидесятые-семидесятые годы прошлого века кинематограф, да и искусство в целом бурно развивались во всем мире и в СССР тоже. И мы, ощущая себя частью молодой интеллигенции, интересовались современным искусством, включавшим литературу, живопись, кино и театр. Кроме кино в нашей стране стала очень популярна поэзия. Появилась целая плеяда поэтов — Булат Окуджава, Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, Белла Ахмадуллина, которых воспринимали, как вестников новой, свободной жизни. В Москве, в Технологическом институте и Политехническом музее, собирались огромные аудитории студентов, молодых ученых, инженеров, врачей и учителей. Молодежь с восторгом слушала стихи этих и других новых поэтов, жила и горела тем, что находила в них. Ни в одной другой стране мира не было и не могло быть ничего подобного. Только у нас так беспощадно сдерживалось все новое, что стремилось заменить старое, отжившее. И когда вдруг «открывались шлюзы», любое современное течение, направление жизни превращалось в бурный поток, летящий вперед в тесных берегах ограничений. Первые стихи этих поэтов печатали в модных толстых журналах, таких как «Юность», «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь» и «Нева». Я открывала для себя новых писателей, чьими книгами зачитывалась вся страна. Они были для нас, как глоток свежего воздуха. Ярчайшими и популярнейшими среди них стали Василий Шукшин, Виктор Астафьев, Андрей Битов, Владимир Дудинцев, Юрий Казаков, Василий Аксенов, Василий Белов, Юрий Трифонов и другие.

Издавался популярный журнал переводной литературы — «Иностранная литература», в котором мы находили все новинки европейской и американской литературы. В нем я впервые прочитала перевод романа Джеймса Джойса «Улисс», а потом уже нашла его на английском языке, и он вошел в мою жизнь, учебу в институте и в аспирантуре.

Толстые журналы были явлением, свойственным только нашей стране, они отчасти покрывали книжный дефицит, открывали новых писателей и поэтов, и остались в нашей памяти одним из знаков, характерных для российской культуры двадцатого века.

Как все молодые люди, мои друзья жили очень скромно. По сравнению с ними я была богачкой, потому что еще не отделилась от родителей, и уж голодать-то мне не приходилось. Моя хлебосольная мама приглашала в гости всех моих друзей и с удовольствием устраивала для них настоящие пиршества. Мама всегда замечательно готовила, а в 1965 году в вологодских магазинах были еще почти все продукты, можно было купить мясо, колбасу, рыбу, молоко, масло. Рынок служил источником овощей, зелени и ягод. Мама была редкой кулинаркой, она делала вкуснейшие заготовки — салаты, маринады, овощную икру и варенья всех сортов. Будучи страстным грибником, мама заготавливала также маринованные и соленые грибы. Все это выставлялось на стол в большом количестве, и мои гости млели от удовольствия.

В нашу компанию, душой которой была Маша Ильюшина, влилась Тамара Рачева, умная, красивая, образованная девушка, быстро завоевавшая симпатии молодых актеров. Мне, по незначительности возраста, отводилась скромная роль благодарного, очарованного зрителя и, если хотите, ученицы. И эта роль меня вполне устраивала. Общение со старшими, такими неординарными людьми, в какой-то мере, заменило мне столичное общение, которое имели мои подруги, уехавшие из Вологды. Я уже тогда понимала, насколько мне повезло с друзьями, и внимала всему, что они говорили. Мое сердце и душа были открыты для них. Наверное, мои друзья это сознавали и потому так снисходительно и по-доброму обращались со мной.

В институте я стала учиться отлично. Маша хоть и посмеивалась над тем, что у меня круглые пятерки по общественным предметам, но сама же способствовала моей хорошей учебе, одаривая вниманием и дружбой. Как замечательно было целыми днями просиживать в библиотеке, рассматривать прекрасные альбомы живописи в зале иностранной литературы, читать книги и новые журналы в читальных залах, думать, общаться с друзьями, наблюдать за людьми!

В 1965 году, после окончания первого курса института ко мне в гости приехала моя чехословацкая подружка Мила Малотова, о которой я упоминала раньше. Сейчас, когда я пишу об этом, мне вдруг подумалось: как мало я ценила то, что имела в детстве и в юности, как мало ценила родителей столько давших мне в жизни. Ведь мама и папа не только кормили и одевали меня и моих младших брата и сестру, но и шли навстречу всем нашим желаниям, практически ни в чем не отказывая. Хочешь учиться в институте — учись. Хочешь привести в дом всех своих друзей — приводи хоть каждый день! Хочешь пригласить на месяц в гости иностранную девочку — пожалуйста! Но для этого надо иметь широкую русскую душу, обладать щедростью и добротой, которые были присущи моим родителям.

Мы с мамой привезли Милу из Москвы, и она поселилась в одной комнате со мной, брат Шура уехал поступать в Архангельский медицинский институт. Мила была высокой здоровой и веселой девушкой со светлыми вьющимися волосами. Она очень располагала к себе простотой и добрым нравом. Мама приняла ее в дом, как приятную неизбежность. Папе Мила очень понравилась, он быстро стал называть ее дочкой и баловать так же, как нас, своих детей. Очень понравилась Мила и моим друзьям, которых с моим поступлением в институт значительно прибавилось. Да и как могла она не нравиться, такая необыкновенная девушка из-за границы! Конечно, все смотрели на нее как на диковину, потому что в Вологде она, наверное, была первой неофициальной иностранной гостьей. В ней все казалось прелестным. Уже то, что она была одета в джинсы и футболку, а обута в босоножки без задников (ничего подобного в Вологде тогда не было и быть не могло!), вызывало восторг и некоторую зависть. А как мило выговаривала она русские слова, чуть искажая их на свой лад! И мы слушали и слушали ее, смотрели и не могли насмотреться на это чудо, приехавшее к нам из-за тридевяти земель!

Забавно, что, показывая Миле Вологду, я впервые сама увидела свой город. Увидела, как он прекрасен, сколько в нем удивительных мест и построек, какой он необыкновенный! И мне хочется по возможности передать свои впечатления о Вологде того времени, может быть небольшой ее части, но особенно дорогой моему сердцу. Я не берусь утверждать, что мое описание любимых улиц и домов будет исторически достоверно, но так уж сохранилось это в моей памяти, а ведь каждый человек видит и помнит по-своему!

В 1965 году Вологда была абсолютно провинциальным городом. Она мало, чем отличалась от старинной Вологды 19 века, будучи по большей части деревянной. Исключение составляли старинные каменные особняки богатых купцов, до сих пор стоящие по берегам и в излучинах реки Вологды, рядом с удивительно легкими, точеными церквями, увенчанными изящными куполами и крестами. Глядя на эту красоту, удвоенную отражением в реке, думаешь, как почувствовали люди, выбравшие именно эти места для своих домов и церквей, что небо, как будто соприкасается здесь с водой и землей и приближает человека к Господу?!

В Вологде было всего несколько старых, исторических улиц с кирпичными зданиями. Это — центральная часть улицы Мира, Каменный Мост, улица Ленина и улица Марии Ульяновой, Советский проспект и улица Лермонтова, застроенные двух-, трехэтажными особняками 19 века. До революции в них располагались торговые ряды и гостиницы. Каменный мост, перекинутый через речку Золотуху, старинными домами выходил на большую площадь, когда-то называвшуюся Сенной, поскольку здесь собирались приезжие крестьяне со всей Вологодской Губернии с лошадьми и подводами, торговать хлебом и сеном. По правую руку от моста стояло нарядное трехэтажное здание в стиле ампир (в нем уже тогда располагались административные структуры), плавно переходящее в Дом офицеров. В Доме офицеров была прекрасная библиотека, в которую я также была записана еще в школе и брала там книги, которые мне запрещала читать учительница литературы. Через дорогу от Дома офицеров стояла только что возведенная, новая областная библиотека им. Бабушкина. Своим современным видом она несколько выбивалась по стилю из окружающих площадь домов, зато радовала посетителей просторными и светлыми читальными залами, большими подсобными помещениями для хранения книг и каталогов, а также комнатами для библиотекарей и методистов. Сразу за библиотекой стояло увенчанное башенками и шпилями, нарядное двухэтажное здание управления народного образования города. В конце площади находилось четырехэтажное здание самой лучшей в то время городской гостиницы «Золотой якорь». До сих пор это одно из самых красивых зданий в городе. Оно всегда яркое, двуцветное, обязательно с белым колером, оттеняющим основную краску, и декорировано лепниной: над окнами второго и третьего этажа на вас смотрят гипсовые львиные головы. На крыше по периметру и в угловой части стоят «античные» вазоны.