Чтение онлайн

Увидев Геннадия, Клариса указала на кресло, приставленное к столу — садись, мол, — сама поднялась со своего места, открыла металлический шкафчик, расположенный за ее спиной, достала бутылку хорошего напитка — виски двенадцатилетней выдержки, резной фужер, из которого пьют шампанское, наполнила его на три четверти и протянула Геннадию:

— Выпей, русо!

У Геннадия чуть глаза не вывалились из глазниц, еле удержал их, но тем не менее от удивления они заслезились, сильно заслезились, — слезы чуть не пролились на пол.

— Клариса, я никогда не пил столько виски. Это вредно!

— Если мало — вредно, много — полезно. Пей, Геннадий!

Когда угощают от души, отказываться грех. Знать бы только повод, послуживший причиной для такого угощения. Он ощутил горечь, внезапно возникшую во рту, в теле, словно бы он очутился на краю какого-нибудь глубокого горного каньона, на дне которого горит лава… Москалев отрицательно покачал головой.

— Нет, Клариса. Скажи лучше — случилось что-то?

— Выпей все-таки, Геннадий…

Москалев отер ладонью лицо — показалось, что к щекам прилипла принесенная ветром паутина, — и вновь покачал головой:

— Нет!

Клариса махнула рукой, разрезая ребром ладони воздух, будто саперной лопаткой.

— Ну и мужики нынче пошли, полстакана виски не могут выпить, — в голосе ее прозвучали сварливые нотки, — точно такие же нотки возникают в подобных ситуациях и у русских баб где-нибудь в Находке или в шахтерском городе Артеме. — Ну что, мне это виски назад в бутылку выливать? Половину пролью. — Она подхватила фужер с золотистым напитком и лихо, по-гусарски, опрокинула его в себя.

Да-а, женщины есть не только в русских селениях… здесь — тоже. Клариса отерла ладонью рот.

— У тебя умер отец, Геннадий.

Странная прозрачная тень промелькнула перед глазами Москалева, он, сопротивляясь тому, что услышал, отрицательно помотал головой, сглотнул комок горечи, образовавшийся во рту.

Клариса взяла бутылку виски за горлышко.

— Может, все-таки налить?

Геннадий, оглушенный новостью, нашел в себе силы отрицательно покачать головой. А вообще он плохо соображал в эту минуту, очень плохо. Как говорили в свое время в России, у него шарики за ролики зашли.

— Как знаешь, русо, — сказала Клариса. — Час назад позвонили из Сан-Антонио и сообщили новость, от которой у меня дрожь поползла по коже.

Вновь отрицательно качнул головой Геннадий, сглотнул горький и одновременно соленый — уже успел пропитаться солью — комок, скатавшийся у него во рту, покрутил головой неверяще: не может быть, чтобы отца не стало… Это кого-то другого не стало, не отца. Кириллыч… Александр Кириллович жив, жив, жив!

Он согнулся, будто получил удар кулаком в живот.

— Я очень соболезную тебе, Геннадий, — негромко произнесла Клариса, — тысяча сочувствий тебе. — Глаза секретарши сделались темными, влажными, она вторично открыла бутылку с виски. — Может, налить все-таки? Выпьешь? Легче станет!

В ответ Геннадий хотел что-то сказать, но не смог — перехватило горло…

Несколько дней имели для него один цвет — черный, он ходил, как во сне, раздвигал воздух руками, иногда слышал частый, громкий стук своего сердца, слышал, как оно останавливается, совсем перестает биться, думал, что сейчас он рухнет себе под ноги, простится с жизнью, но он не падал, не отключался, продолжал жить.

Только воздух вокруг был черным, горьким, как смола, он то густел, то, наоборот, становился жидким…

Беда обычно не приходит одна. Срок действия морского паспорта — единственного документа, который у него был, кончился, виза, которая у него имелась, тоже выскочила за пределы своего действия, прошло немного времени, и Москалева вызвали в департамент по делам иностранцев.

— У вас, господин хороший, кончилась виза, — сообщили ему в самых вежливых и изысканных тонах, сообщили, собственно, то, что Геннадий уже знал. — Надо делать перманцию де финитива.

Чиновник в черной форме пристально глядел на Геннадия — ему была интересна его реакция. Геннадий взгляда не отвел.

"Перманция де финитива" — это вид на жительство. Человек, получивший такую "перманцию", на пятьдесят процентов становится иностранцем на своей собственной родине. Это Москалева не устраивало.

— Где работаешь? — все поняв, спросил у него чиновник.

— На "Био Био", у дона Невальдо.

— Это что же, дон Невальдо, не может выхлопотать тебе визу?

— Не знаю, сегодня же вечером поговорю с ним.

Дон Невальдо отнесся к просьбе с пониманием, сказал:

— Нет проблем! — но сделать ничего не успел — через два часа отбыл в очередную срочную командировку. Далеко, едва ли не в Италию, в родные пенаты. И Москалев "завис".

С одной стороны, его теребил департамент по делам иностранцев — Москалев находился в горячем списке, и чиновник в черной форме готов был вымести его за пределы Чили, только не знал, куда: до России было так далеко, что голова могла закружиться, а билет авиакомпаний "Эр Франс" и "Люфтганза", чьи самолеты ходили в Чили, стоил столько, что люди хлопались в обморок, в странах же, находившихся рядом, в Перу и Аргентине, Москалева не ждали… Геннадий попал в неприятную вилку, он ощущал, что под ним вот-вот затлеет земля…

За спиной у Геннадия раздался звонкий, какой-то ликующий возглас:

— Ба-ба-ба, кого я вижу! — прокричал кто-то по-русски, от неожиданности Москалев даже вздрогнул, стремительно развернулся, будто собирался ринуться в драку. И — не удержался от обрадованной улыбки: перед ним стоял Лаурье — соотечественник, считавший себя гражданином Вселенной, Юрий Лурье.

— Действительно, ба-ба-ба! — растроганно проговорил Геннадий.

Лурье раскинул в сторону руки, обнялся с Москалевым и так его грохнул по спине, что Геннадий чуть не вскрикнул от боли… Хотя чего взять с гражданина Вселенной — он же не знал, что у Москалева произошло со спиной.

— Есть идея, — сказал ему Лурье, — надо ее перетереть. Пойдем, выпьем по чашке кофе.

— А где Стас твой, сын?

— Да здесь же, в городе. Через час подойдет.

Они уселись под полосатый зонт маленькой уличной кофейни, Лурье устало вытянул ноги в модных лакированных туфлях. Обувь его блестела так, что, глядя в нее, можно было бриться.

В стороне от столиков стояла простенькая, древняя, как мир, железная жаровня с раскаленным песком, в которой старик с белой клочковатой бородой варил кофе.