Чтение онлайн

— Ты русский?

На этот раз волна ошеломления накрыла Геннадия: слишком чисто, а главное — легко произнес эту русскую фразу чилиец — ведь в малых пропусках между буквами, в сопряжении двух простых слов было что-то очень русское: так мог говорить только русский человек, а не чилиец.

Чилиец схватился за голову обеими руками, как за арбуз, который хотел оторвать от сухой плети, покрутил ее из стороны в сторону и произнес громко, почти прокричал:

— Я пять лет учился в Советском Союзе, в Астрахани!

— Господи! — не удержался от восклицания Геннадий, умолк, онемело качая головой — больше он ничего не сумел сказать, что-то заколодило в нем — ни туда ни сюда.

— В Астрахани я получил профессию рыбовода, — сказал чилиец, — очень ценная для нашей страны специальность… Зовут меня Сантьяго Альмего. — В следующий миг он сделал неожиданно довольный, какой-то приподнимающий собственную персону жест, — любяще погладил себя ладонью по груди. — Я — реторнадо.

Реторнадо — это те чилийцы, которым Пиночет разрешил вернуться на родину, в основном это были молодые люди, обучавшиеся в Советском Союзе, Пиночет отрезал их от своих семей, подверг порицанию, заставил газеты плеваться в сторону "предателей", но потом подумал: а зачем отказываться от земляков, пригодятся ведь, и сменил гнев на милость…

Покорные газеты, уловив перемены в верхних слоях атмосферы, тоже сменили гнев на милость и начали говорить о возвращенцах-реторнадо хвалебные слова, стали приглашать: приезжайте, мол…

Каждому такому реторнадо Пиночет выдал на руки сорок тысяч долларов — для поддержки брюк, как говорили в Чили люди, немного знающие, что такое юмор, правда, при этом не уточняли, чьих именно брюк — возвращенцев или самого Пиночета.

— Жена моя Людмила также получила образование в Советском Союзе, — сказал Сантьяго, — училась в университете имени африканца… этого самого… Лулумбы.

— Лумумбы, — поправил Москалев.

— В общем, наша семья хорошо знает, что такое Россия. — Тон Сантьяго сделался довольным. — Хотя много людей, в первую очередь молодых, которые о России только слышали, но показать на карте, где она находится, не могут. А образование в России — это во! — Сантьяго вздернул руку с оттопыренным большим пальцем. Переключаться с одной темы на другую этот говорливый чилиец умел мгновенно — тоже, наверное, обучился этому в Астрахани, у тамошних цыган, облюбовавших места на вещевых рынках.

Сантьяго Альмего хоть и был латиносом, но больше походил на армянина, живущего где-нибудь в Ростове, — там обитает могучая армянская колония, — округлостью лица, плеч, покато сползающих вниз, большими влажными глазами. Улыбка у него была открытая, и Москалев отметил: "Такому человеку можно верить, это не эстефадор Хуан и не строитель рыболовных коробок Луис…"

— У меня две дочки, — похвастался Сантьяго, — краси-ивые… Вырастут — мисс Чили станут.

Сантьяго Альмего просидел с ним на берегу до самой темноты, много говорил, а в конце разговора предложил:

— У меня есть план серьезной добычи рыбы у берегов Чили. Я хочу восстановить железную шхуну, маневренную, сильную, с хорошим движком, — есть у меня такая на примете… Не деревянная ланча, а железная, которой никакие штормы не страшны, — настоящая рыболовецкая шхуна. Как в Европе.

— По-русски — сейнер, — подсказал Москалев.

— Да, сейнер.

— Или даже траулер.

— Или даже траулер, — согласился и с этим Сантьяго. — На восстановленном траулере будем ловить бакалаву.

Бакалава была рыбой, в Чили очень любимой, во рту таяла, как сливочное масло, экземпляры бакала-вы иногда попадались очень крупные. Будто рыба-калуга на Амуре.

— Я предлагаю тебе присоединиться к моему делу, будешь компаньоном, — неожиданно сказал Сантьяго. — Я тебе выделю долю… Соглашайся, Геннадий! Дело выгодное. Обмозгуй малость и соглашайся.

Дело действительно было выгодным, а главное — знакомым: Москалев знал, как ловить рыбу и умел ее ловить — это первое, и второе — уж коли Сантьяго предложил войти в долю, значит, у него будет постоянный заработок, значит, он сможет заработать на билет в Россию, сможет посылать деньги семье и в конце концов, увидит дом свой, Ольгу, Валерку, брата Володьку, сестер Галину и Наталью, всех, кто ему близок, кого он видит ныне только во сне и схлебывает слезы, собирающиеся в горле…

— Ну как тебе такое предложение, Геннадий?

Москалев не стал долго раздумывать, проговорил спокойно, стараясь скрыть дрожь, внезапно возникшую в голосе:

— Толковое предложение.

Луис ему все равно ничего не платит, а если что-то и выдает, то этих денег не хватает даже на пару батонов хлеба, не говоря уже о куреве; хорошо, что лодка-бандерос и припозднившиеся гуляки, которым надо обязательно попасть с берега на борт родной кастрюли, выручают его… Если бы не было этих гонораров, худо жилось бы капитану дальнего плавания.

"Эх, Луис, Луис… На твоем месте я не стал бы так лихо разбрасываться людьми, которые тебе верят… точнее — верили". С Луисом пришла пора попрощаться.

Хоть и сделал новый благодетель Геннадию лестное предложение, но оформлять его на бумаге почему-то не спешил.

— Вначале давай определимся с судном, которое будем восстанавливать… Как ты говоришь — траулер?

— Да, траулер.

— Восстановим его и после этого зарегистрируем нашу общую компанию. Согласен?

— А что, у меня есть другой вариант? — не удержался Геннадий от восклицания. Хотя Сантьяго он верил.

— На корабельной свалке я приглядел один вполне приличный корпус. Надо его посмотреть. Когда сможем?

— Да хоть сейчас.

— Нет, сейчас я не могу. Давай завтра. Встретимся здесь же.

На том и договорились. Сантьяго ушел, пеликан проводил его недовольным ворчанием — научился этому у Левы Геннадьевича.

— Ты чего, Пифагор? — удивился Москалев. — Тебе не нравится, что я наконец-то смогу зарабатывать деньги? Дурачина! — Он обнял пеликана. — Я тогда смогу купить тебе кроссовки, чтобы было небольно ходить по острым горячим камням, и бабочку на шею. По тебе тогда все чилийские пеликанши будут сохнуть… Не только пеликанши, но и пингвинши, — добавил он.

Пингвинов в Чили было много, особенно на юге. Пифагор перестал ворчать, шелкнул клювом; обещание купить кроссовки и галстук-бабочку благотворно подействовало на него.

Ржавую железную коробку, которую Сантьяго подобрал для будущей шхуны, Геннадий забраковал: металл был слабоват, испорчен ржавью, в некоторых местах был такой тонкий, что ткни пальцем — нарисуется дырка.

Корабельное кладбище было невелико, на нем в основном догнивали старые деревянные ланчи, металлические коробки тоже красовались, дразнили своей ржавью, но их насчитывалось много меньше, чем догнивающих раритетов, пропитанных солью и рыбным духом; но хоть и было железа немного, а на осмотр только подходящих коробок понадобилось три дня.