Чтение онлайн

Лицо его всегда украшала добродушная улыбка, он, наверное, даже спал с улыбкой, и по нужде ходил с широкой, от уха до уха улыбкой, словно бы заранее поздравлял себя с тем, что успешно опорожнился.

Пока шел ремонт ланчи, Москалев на ней и жил. Капитанскую каюту он обшил деревом — тонкими, пахнущими смолой рейками, запах от них стоял какой-то северный, российский, рождающий тепло в груди, — ну будто бы он находился дома, у себя в Приморье, где много хвойных лесов.

Когда ланча была отремонтирована и наступила пора съезжать с нее, перемещаться на другую шхуну, он застрял на Луисовой "Ритте" — решил дня три-четыре отдохнуть, помассировать себе плечо, поразминать немного левую руку. Все-таки она действовала не так четко и покорно, как рука правая. Скорее всего, сросшиеся связки огрубели, ткань одеревенела.

Хорошо, что он задержался на ланче Луиса, это спасло судно.

Через две ночи на третью с океана пришел коварный тягун. "Ритта" была привязана к огромному сухогрузу, — таким небольшим судам, как шестнадцатиметровая ланча, места у причальных тумб почти нет, они привязываются к крупным судам, — и где-то часа в три ночи под днищем "Ритты" начало раздаваться глухое шуршание, словно бы шхуна дном своим терлась о песок или гальку.

Но проснулся Москалев не от этого звука, а от острого ощущения тревоги, чего-то очень болезненного. На такие ощущения он всегда обращал внимание, особенно в море — считал, что на ровном месте они не возникают.

Он поспешно сбросил с себя плед, выглянул из каюты. Ночь была светлая, совсем неюжная — слишком много звезд, висели они низко, до некоторых, казалось, можно было дотянуться рукой. Но это было обманчивое ощущение — до звезд так далеко, что жизни не хватит, чтобы достать их.

Он вгляделся в светлую темноту эту и неожиданно обнаружил, что порт вместе с причалами и пакгаузами отъехал в сторону. Чертовщина какая-то! Это было необычно. В следующую минуту он понял: в бухту пришел тягун.

На побережье Чили не было, кажется, человека, который бы не боялся тягуна или по меньшей мере не слышал о нем. Колдовская напасть эта могла у кого угодно вызвать страх. Что такое тягун? Это коварное блуждающее течение, которое внезапно, совершенно незримо и почти неслышимо заползает из морского пространства в обжитые гавани и бухты, здесь, как спрут, замыкает в мертвый обжим какую-нибудь симпатичную плавающую коробку (возможно, заранее присмотренную) и уволакивает её в открытый океан. На расправу. Либо наоборот — выбрасывает на берег. Если у коробки нет хорошего двигателя, способного сопротивляться тягуну, судьба судна предрешена — ничто его не сможет спасти.

Москалев кинулся вниз, в моторный отсек, и запустил двигатель, машина словно бы тоже чего-то ощущала, предчувствовала, завелась быстро, в полторы секунды. Ножом пересек веревку, связывавшую ланчу с сухогрузом и тут же дал машине нагрузку. Засек, как совсем рядом, невысоко над головой проплывает кубинский флаг, жесткой простынью свесившийся с кормы огромного судна.

Кубинцы тоже проснулись, — встревоженно бегали по палубе и пытались запустить главный двигатель своей громадины, работающая машина была для них сейчас единственным спасением, ничего другого не было, все другое — бесполезно: слишком сильно берег тянул к себе судно.

Геннадий перегнал ланчу на внутренний рейд, зашел под прикрытие волнолома — неряшливо встающей из воды каменной гряды, которую портовым властям не мешало бы привести в порядок, срезать с нее лишние напластования, чтобы уродство не бросалось в глаза, — и бросил якорь. Огляделся.

Собственно, ничего особо разглядеть было нельзя, все пропадало в светлой мути, да еще стало больше грохота, — можно было оглохнуть: это бились друг о друга коробки судов, которые тягун пытался выволочь на берег либо разбить о камни.

Волокло и большую гулкую громадину кубинского сухогруза, которую даже в мути нельзя было не различить, — очень уж крупная была постройка, — на кубинце закапризничала машина, механики не могли запустить ее, еще немного — и сухогруз будет обречен… Тягун вцепился в него мертво, по-волчьи, если бы Геннадий не обрезал веревку, то погибал бы сейчас вместе с кубинцем.

Неужели кубинцы не запустят машину? Геннадий ощутил, как в глотке у него возник комок, — твердый, зар-раза, будто сработан из камня, соленый; что-то начало давить на грудь. Он помял пальцами горло.

О коробку сухогруза стукнулось какое-то пассажирское суденышко, также сорванное с якоря, закрутилось, словно щепка, в тягуне, вновь всадилось со всего маху в гиганта. Надо отдать должное: суденышко очухалось довольно быстро — хватило двух ударов и разбитых иллюминаторов, в следующий миг оно застреляло, надорванно закашляло двигателем, — Москалев представил себе, как из трубы вылетают кольца черного дыма, так всегда бывает у застоявшихся судовых машин, они обязательно обиженно плюются, дымят и стреляют в воздух…

Через несколько мгновений суденышко уже развернулось и проворно потопало на внутренний рейд, где тягун этого пассажира уже не достанет.

А кубинца продолжало волочь на камни… Неужели механики не успеют запустить капризную машину?

Не успели — в следующую минуту раздался громкий жесткий удар, — спекся кубинец, Геннадий даже зажмурился: вот и все, теперь пока тягун не разломает его на несколько частей и не наделает в корпусе дыр, не свернет набок мачты, не разрушит по винтикам и приборам рубку и не вытряхнет в воду все, чем набиты трюмы кубинца, — коварный океанский колдун не успокоится.

Подвела людей капризная машина. Скатываясь в очередной раз с берега, тягун подхватил сухогруз, отволок метров на тридцать от кромки прибоя и недобро вспухших шапок пены и вновь с утроенной силой потащил на камни.

Пароход громко застонал от боли. Стало окончательно понятно — отбить его не удастся, сухогруз обречен.

Волок воды на берег был такой сильный, что это ощущала даже ланча Геннадия, стоявшая около волнолома, якорь, прочно впившийся в дно бухты, в грунт, потащился в глубине за цепью, беспомощно цепляясь лапами за камни и утрамбованное водой дно, заскрипел слезно, словно бы понимая, что и ланча, находящаяся вроде бы в безопасности, тоже может последовать за кубинцем. Тягун в считанные пять минут может превратить деревянное суденышко в щепки и выбросить на берег. Там они, высохнув, станут достоянием какого-нибудь не самого путевого костра.

Тем временем ночь неожиданно посветлела, — да и рассвет был уже не за горами, — пространство раздвинулось еще немного, Геннадий выбрал якорь и отогнал ланчу метров на двести в сторону, в тихий ковш, до которого, как он прикинул, тягун не достанет, и снова бросил якорь.

В сырой, неохотно раздвинувшейся темноте стали видны тяжелые, оглаженные водой камни берега, на которые тягун сейчас волок кубинца, один вид их рождал в теле дрожь, хотя Москалеву показалось, что возник шанс спастись, оторваться от тягуна, даже если у кубинца уже пробито днище… Он все равно сумеет спастись и с пробоиной, лишь бы очнулся двигатель… Но капризная машина никак не хотела оживать.

Хоть и встал Геннадий на якорь, а мотор ланчи не глушил и ходовую рубку не покидал, — характер у тягуна непредсказуемый, мало ли чего еще он вздумает выкинуть… Было прохладно, ветром хотя и не пахло и не замышлялся он, а сырой воздух пробирал до костей, рождал внутри какой-то странный холод, будто Геннадия начинили кусками сухого льда, который летом обычно используют мороженщики.

Говорят, что тягун приходит в портовую бухту, когда в океане устанавливается зыбь. Зыбь — штука хоть и не гибельная, но также очень неприятная, плыть по зыби — все равно, что ехать по горам — вначале надо с пыхтением карабкаться вверх, на крайнюю отметку огромного водяного вала, потом с таким же натуженным пыхтеньем, едва ли не на заднице, "тормозя лаптями", съезжать вниз, чтобы через полторы минуты снова начать движение вверх. Голову от такого катания по водяным горам можно потерять быстро.