Чтение онлайн

— На! Заслужил!

Добывать курево работой — подметанием двора, сбором спелых ягод на десятиметровых кактусах или мытьем дырявых драндулетов — это было лучше, чем собирать на тротуарах чинарики, хотя доходил Геннадий уже окончательно: отсутствие табака ощущалось острее, чем отсутствие еды. Надо было спасаться, предпринимать что-то, но вот что именно… Ведь если бы все это происходило во Владивостоке или в Находке, он знал бы, что делать, но Чили — это не Приморье, изученное до мелких косточек, вытертостей и плешин. Смотрел Геннадий на себя со стороны, видел, будто в запыленном зеркале, измученную фигуру человека уже немолодого и грустно качал головой:

— М-да, Москалев, бывали у тебя времена и получше…

Вскоре и вторая ланча была срублена, осталось только поставить такелаж, на ней, как и на первой ланче, Луис понавесил множество замков, куда ни глянь — всюду замки, за сохранность шхун он побаивался и часто просил, задумчиво двигая нижней челюстью:

— Сходи, Геннадий, в порт, посмотри, как там наша армада? Жива или не жива?

В Чили любую группу судов, даже если в ней всего два вымпела, обязательно называют армадой — гордо и свободно.

— Нет проблем, — отвечал Геннадий, подтягивал свои старые, с залатанными дырами штаны и отправлялся в порт.

"Армада" была цела — и новая ланча, еще не обустроенная, находилась на месте, и старая, удачно спасенная Геннадием. На всех дверях — всех до единой, в рубку, в каюту, в машинный отсек, в боцманский чулан, ведущих в другие места, болтались хлипкие китайские замки. Геннадий двинул по одному из них, так этот дивный запор чуть не улетел в воду — его можно было сбить не ногой, а обычным, извините, слабеньким плевком.

Хотел Геннадий сковырнуть ловким голкиперским ударом еще один замок, но не стал, пожалел продукцию, прибывшую на край земли из Поднебесной. Обследовал ланчу — все на ней было вроде бы на месте, не тронуто.

Но жидкие китайские замки родили одну замечательную мысль…

Он вернулся в дом, и хозяин, увидев его лицо, обеспокоенно потеребил собственный подбородок, — была у него такая привычка: проверять свою физиономию, когда он нервничал.

— Ну чего там? — нервным голосом спросил Луис. — Все цело?

— Вроде бы все, — успокоил его Геннадий, — но…

— Чего "но"? — Луис сморщился заполошно. — Чего?

— Да замки китайские кто-то вскрыл. Они ведь из картона слеплены, слабенькие, ногтем откупоривать можно.

— О-о-о! — простонал Луис горестно. — Сторожа нанимать придется. О-о-о!

— Сторожа? Не надо сторожа, — твердым голосом произнес Геннадий, — я сам буду сторожить ланчи… Обе!

— Как сам, как это? — заскулил Луис. — Это же неудобно.

— Все удобно. Неудобно только на пароходе с верхней полки в резиновые сапоги прыгать. Можно промахнуться и хромым на всю жизнь остаться.

— Ох, русо, — немощно проскулил Луис, помотал рукой в воздухе, словно бы обжегся или хотел что-то с нее стряхнуть — он был не только испуган тем, что в боку ланчи неизвестные злодеи могут сделать дырку и запустить в трюм сверчков и тараканов, либо отпилить винт и сдать его в металлолом, — он в этот момент почувствовал себя обязанным русскому капитану, а раз обязан, то за удобство это душевное, за спокойствие надо платить. Платить Луису не хотелось — не любил он это дело…

Вечером Геннадий переселился на старую, скрипучую, насквозь провонявшую рыбным духом и ароматом гниющих снастей ланчу. Новая ланча, еще не достроенная, без мачты и такелажа, находилась рядом — рукой можно было дотянуться.

— А вы говорите, китайские замки плохие, — пробормотал Геннадий про себя, усмехнулся. — Хорошие это замки, очень хорошие, раз помогли мне сбежать из этого дома.

Стоянка, которую арендовал Луис, находилась в стороне от портовых причалов, где всегда было тесно, свободного куска берега, чтобы бросить чалку, не было, хотя "плавсредства" то приходили, то уходили и места должны были бы быть, но, увы, — занять свободное место здешнему народу удавалось нечасто.

От того, что переселение на ланчу получилось и он свободен, не надо прислушиваться к хрипловатому голосу Лорены или мчаться куда-нибудь по первому кивку Луиса, у Москалева поднялось настроение.

В тесной каютке ланчи он чувствовал себя в сотню раз лучше, чем в вылизанных хоромах Луиса. Тут и рыбу на ужин можно было поймать, высунув край удочки прямо в иллюминатор, и проблему курева решить способом, уже известным, и жизнь свою непутевую обдумать…

Конца и края дорожке, на которой он сейчас находился, не было видно, куда заведет она, непонятно. На память пришла песня из какого-то морского фильма — в Находке смотрел, ходил вместе с Ольгой:

Он споткнулся, слова напрочь выпали из головы. Как же будет дальше? Если нет, подруга… Кого нет? Меня, моряка? Так?

Он тряхнул головой и начал вспоминать второй куплет. Дело пошло чуть лучше, резвее.

У этой песни было и продолжение, такие же щемящие слова, но вспомнить их Геннадий не сумел. Вскинулся от того, что по щекам что-то ползло — то ли гусеницы шерстистые — сразу несколько штук, принесенных ветром, то ли еще что-то. Отер щеки ладонью, посмотрел на нее.

Ладонь была мокрая.

Честно говоря, он не думал, что надолго застрянет на ланче Луиса, скоро уйдет, но застрял. Основательно застрял — на целых три года.

Высох, почернел около воды, — жестокое солнце било не только со своей безжалостной выси, но и, отражаясь от глади океана, жарило снизу. Став темнокожим, Москалев уже ничем не отличался от местных аборигенов, сделался таким же чилийцем, как и они, — не отличить. Даже ростом стал ниже, телом — суше, говорил только по-испански.

Но русский язык старался не забывать, он вообще боялся упустить его, а упустить было просто, гораздо сложнее — сохранить его. Во сне часто приходила мать, разговаривала с ним. Обязательно по-русски, ведь испанский был для нее чужим языком.

Вытирала платком глаза и рассказывала что-нибудь из жизни в Свободном — городе на Зее, где родился Гена, в Сковородино — зоне вечной мерзлоты, куда Москалевым пришлось переехать, это было связано с работой Александра Кирилловича, отца, получившего назначение в железнодорожную милицию, на станции Сорокине под Красноярском, у деда Максима, имевшего свой дом и огород, врезающийся картофельными грядками прямо в дикую тайгу, старалась разговорить сына, не давала ему молчать.