Чтение онлайн

А кубинца тягун тем временем продолжал трепать о камни. Людей с сухогруза уже сняли, их было немного, человек пятнадцать, может быть, семнадцать (потом выяснилось — восемнадцать человек, по количеству водоизмещения в тысячах тонн), оставлять народ на судне было нельзя — погибнут все, поэтому криков уже не было слышно, только сильные, очень громкие удары железа о каменную твердь, удар за ударом, один за другим, вызывающие боль в затылке, в сердце, в висках, в горле…

Слышал Москалев о том, как тягун расправляется с судами, несколько раз общался со свидетелями, которые не могли рассказывать об этом без слез, и это было — иных трясло, как обиженных детей, даже дыхание перехватывало, люди спотыкались на собственных словах, умолкали, речь их превращалась в мычание, — но видеть, как тягун уничтожает судно, ранее не видел, — столкнулся впервые. Страшнее этого может быть, наверное, только смерть другого парохода… Либо смерть своя собственная.

Подоспело утро — блеклое, заморенное, какое-то нездешнее, лишенное ярких красок. Портовые чайки сбились в несколько куч, словно бы собрались куда-то улететь, кричали так пронзительно и заполошно, что хотелось исчезнуть отсюда, — ну будто бы беда задела и этих птиц.

Тягун продолжал трепать кубинца, в воздух летели какие-то железки, рейки, куски пластмассовой мебели, деревяшки, даже тряпки, и те откуда-то взялись, словно бы на бедствующем судне размещался вещевой рынок. Аварийные огни, горевшие на мачте, сдали, стали совсем тусклыми, а потом и вовсе погасли.

Судно умерло, но тягун не унимался, он играючи двигал кубинца то в одну сторону, то в другую, совершал это легко, будто имел дело с пушинкой, — издали, кстати, так оно и казалось: пушинка, а не огромная громадина, умевшая покорять моря и океаны… Геннадий со вздохом покрутил головой.

Сделалось еще светлее, ощущалось, что солнце находится совсем рядом, за серыми лохмотьями облаков, неряшливо обметавших горизонт, ткни в эту наволочь чем-нибудь острым — и достанешь до светила, потечет тогда в дырку горячая золотистая жидкость, но настроение было совсем несозерцательным. Когда рядом находится беда — плакать хочется.

Якорная цепь ланчи показалась Геннадию в свете утра слабой, по крепости она может уступить канату, свитому из сизаля, — может, посоветовать Луису укрепить цепь сизалем?

Мелочь какая-то лезет в голову, мутит мозги. Левое плечо, утихнувшее было, снова начало ныть. Нытье это допекало Геннадия хуже зубной боли… А с зубной болью он был знаком не понаслышке.

Тягун тем временем изловчился, оттащил кубинца подальше от берега, а потом, примерившись потщательнее, зашипел злобно и со всего маху швырнул на камни. Судно хоть и умерло, но застонало от боли. Не просто застонало, а едва не развалилось пополам — на нем с гнилым вареным звуком лопнула палуба и в воздух полетели оторванные от внутренних конструкций куски железа. Геннадий невольно согнулся, будто одна из тяжелых железок собиралась приземлиться ему на спину.

Неплохо бы сейчас выпить стакан крепкого горячего чая, но ни гербы-мате, ни чая простого на ланче не было, хотя чайник имелся, висел в каюте на крюке и обязательно музыкально бренькал, стоило только завести мотор.

Голова была тяжелой, чужой — наполнена пронзительным сверчковым звоном, пространство перед глазами плыло — устал Геннадий. Но засыпать было нельзя. Пока не ослаб, не сошел на нет тягун — ни одной минуты сна. Тут даже очень малый сон может оказаться последним.

Тягун снова подцепил беспомощного кубинца, отволок его подальше, привычно примерился и, едва не перевернув в воде, набирая скорость и силу, опять поволок на камни. Грохот раздался такой, что задрожали облака.

Но Геннадий на этот раз даже не шевельнулся.

Момент, когда в порту появилась машина Луиса, Москалев не засек — был оглушен внезапной тишиной, наступившей в пространстве. Тягун наконец-то оторвался от жертвы, плюнул на нее и уволокся в океан, оставив разбитый кубинский сухогруз посреди береговых камней.

Стало так тихо, как не было здесь, наверное, со времен ухода отсюда испанских конкистадоров. И вдруг в этой неземной тиши Геннадий услышал далекое, словно бы стертое расстоянием, пение автомобильного клаксона.

Звук был знакомый. Такой визгливый сигнал был только на автомобиле Луиса, — значит, Луис приехал в порт. Приехал он не один — вместе со стариками-родителями, отцом и матерью. Втроем они стояли около машины и махали Геннадию руками.

— Понял, все понял, — пробормотал Москалев, и сам не услышал своего голоса: все глушила тяжелая вязкая тишина, оставшаяся после ушедшего тягуна.

Мотор ланчи завелся с полуоборота — не то, что на кубинце, где, похоже, вообще не было ни одного исправного механизма, — зафыркал мягко, звук этот был успокаивающим, Геннадий выбрал якорь и поплыл к причалу.

Луис был бледен, как бумага, хотя и улыбался, а вот родители его, бурые от внутреннего напряжения, неожиданно хлопнулись на колени перед Москалевым и начали целовать ему руки — поняли, что этот русский сделал для их семьи.

Для многих чилийцев рыболовные суда — единственная возможность прокормиться, других способов нет, поэтому в семьях проще было потерять ребенка, чем промысловую ланчу.

— Перестаньте, перестаньте, — стал растерянно бормотать Геннадий, отнимая свои руки, — перестаньте!

Старики поднялись с коленей, отерли платками глаза. Пробормотали вдвоем — в один голос:

— Спасибо вам!

Луис обнял Геннадия за плечи.

— Теперь ты будешь жить у нас в доме, — произнес он проникновенно, — ни в чем не будешь нуждаться. Поехали! — Он потянул Геннадия к машине. — Будет у тебя еда, одежда, домашнее тепло и герба-мате — сколько захочешь. Поехали! — И Геннадий, которому в этот момент сделалось жаль самого себя, покорно поддался нажиму Луиса. — У нас тебе будет лучше, чем на ланче.

Он был прав, благодушный доброжелательный Луис, еще не отошедший от прилива радости, от того, что уцелела, не погибла его шхуна, — дома действительно жить лучше, чем в крохотной каюте, где, если вытянешься в полный рост, ноги обязательно вылезут в иллюминатор. Впрочем, иллюминатор на ланче больше похож на окошко в деревенской баньке или в таежном зимовье — две ноги туда не влезают, только одна. Щель, а не окошко.

— Русо, быстрее садись в машину, нас ждет завтрак. — Луис вновь обнял Геннадия за плечи. — Лорена уже накрыла стол.

Кто такая Лорена? Как понял Геннадий — жена, скорее всего, или, может, домашняя повариха, которая заодно и чистоту в помещении наводит, поливает цветы, смотрит за двором и детишками? Все может быть.

Геннадий покорно опустился на сиденье машины.

Завтрак в доме Луиса был превосходный, Геннадий давно не ел так сытно и с таким аппетитом. На столе были и сыр, и ветчина, и яичница, пожаренная так, как Москалев жарил у себя в Находке, на Нахимовской улице, когда удавалось ночевать дома, — с колбасой, и рыба, запеченная в кляре, и салат… Королевский завтрак!