Чтение онлайн

Глава 9. Грусть.

Кучин ничего не говорил Оле, не ругал ее, не высказывал ей. Все было хорошо, нормально. Дмитрий ходил на работу, по вечерам составлял свой бизнес-план на следующий день, Оля готовила первое, второе и компот… Так продолжалось несколько дней. Правда вечера Оля проводила на балконе с сигаретами и кофе. Она почти всегда молчала, много курила и смотрела в ночное небо. Как-то вечером Дмитрий вышел с ней на балкон, хотя он не курил.

– Оля, – начал он, – почему ты всегда грустная, что не так, о чем ты думаешь?

– Я думаю, что у вас никогда не видно звезд, – глядя на небо, сказала Оля. – Небо всегда светлое и низкое, одни облака. Если у вас нет звезд, о чем тогда у вас говорят влюбленные?

Ольга вспоминала своe южное высокое, как она теперь понимала, черное небо, усыпанное миллионом ярких звезд, в которых явно были видны все созвездия. Вспоминала, как ее муж, когда они встречались, показывал ей созвездия и рассказывал о них. Это было великолепно! "А здесь, вечно как кефир над головой", – подумалось Оле.

Про звезды Митя ничего не ответил. Он понимал, что грустит она не из-за звезд, а о небе он вообще почти ничего не понял, потому, что он другого неба не знал.

– Ты уже покурила? Пойдем поговорим. Пойдем в квартиру – прохладно.

Они зашли, сняли куртки. Дмитрий усадил Олю на диванчик напротив себя.

– Оля, я считаю, – начал Митя, – что ты грустишь потому, что у тебя нет занятия. Да, ты хорошая хозяйка, очень хорошо готовишь кушать, но человек должен чем-то заниматься кроме домашних забот. Вот ты чем хочешь заниматься? У тебя есть какая-нибудь мечта, цель, кем ты хочешь стать? Может быть на кого-то выучиться?

Оля задумалась. Она, на самом деле, думала, кем бы она хотела стать, чем бы хотела заниматься, но ничего, абсолютно ничего не приходило ей в голову. Когда-то она хотела быть художником, поехать в Санкт-Петербург, поступить в художественное училище…, но сейчас она не помнила об этом, все ее мечты и желания стерлись и была полная пустота. Ей стало не по себе от того, что она не знает, чем бы хотела заниматься. Оля понимала, что это не нормально в 23 года не суметь ответить на этот, казалось бы, элементарный вопрос, ей даже стало стыдно. "Даже детям в садике, когда задают такой вопрос – они довольно быстро и уверенно отвечают. А я не знаю. " – думала Оля.

– Я не знаю, – искренне ответила она.

– Хочешь, пока будет приходить учительница английского языка и ты будешь учить английский? Английский все-равно нужен, весь мир говорит на английском, – продолжал Митя.

– Эта, та, которую ты трахал, когда она учила тебя? – спросила Оля, вспомнив Митин рассказ об изучении языка.

– Да, это она. Но это было три года назад и то пару раз.

– Нет! Я ни хочу, чтобы сюда приходила та, которую ты здесь трахал!

– Хорошо, мы можем нанять другого учителя.

– Нет, я не хочу учить английский вообще, – Оля стала злиться.

– Ладно. У нас, почти во дворе, продается маленький магазинчик, такой павильон. Хочешь, я его куплю, и ты там будешь что-нибудь продавать. Что захочешь: платья, косметику, что тебе больше нравится. Я тебе во всем помогу. А сам магазинчик, сразу оформим на тебя, и ты будешь хозяйкой. Он будет твой, даже если мы с тобой разойдемся.

– Я не хочу магазин, я не хочу торговать, – ответила Оля. Она не капризничала и не на зло отказывалась. Она искренне представляла его предложения и примеривала на себя, пытаясь понять, сможет она этим заниматься, хочет ли, лежит ли у нее к этому душа? Ведь речь шла об этом. Они пытаются разобраться чего она хочет. Оля старалась понять, она копалась внутри себя, понимая, что вряд ли еще кто-нибудь предложит ей помочь создать свое дело. Галицина понимала, что это круто, что это очень щедрое предложение, но в ней была пустота. В голову совсем ничего не приходило. Но зато она точно знала, чего не хочет. Оля чувствовала, что торговля – это не ее. Купить – продать – это совсем не интересно, даже, в понимании Оли – позорно. "Это же барыги. При Хрущeве их в тюрьму сажали, а теперь это круто. Фу, херня какая. " – думала девушка.

– Пойдем на балкон, покурим с кофе, мне там хорошо думается, – сказала Оля.

Они вышли. Оля закурила. От сочетания сигареты с кофе и вечернего осеннего воздуха ей становилось почти хорошо, но как только она заходила в квартиру, где нельзя было курить и не было ночи – ей становилось плохо.

Постояв немного в молчании, Оля вдруг, неожиданно для себя сказала:

– Мне домой надо, – и только через минуту продолжила. – Я по дому скучаю.

В голове у Оли было: "Я по дочери и по мужу скучаю", но она, естественно так не могла сказать. Кучин не знал о дочери. Она ему еще не сказала. Не хотела. Это было ее личное, сокровенное.

Митя ничего не отвечал.

– Я из дома уехала в начале лета. Меня дома уже почти четыре месяца нет. Я никогда так на долго не уезжала из дома. Я домой хочу, – повторила Оля, абсолютно отчетливо поняв, чего она по-настоящему хочет.

– Хорошо, – ответил Митя – ты на сколько планируешь туда поехать, на совсем, или на время?

– Только на время, не на долго, – оживилась девушка, – на месяц максимум. Там нечего делать. Там бедность, работы нет. Я вернусь.

Перед Митей в одно мгновение очутилась совсем другая девушка, нежели была здесь весь вечер до этого. Это вернулась та Оля, в которую он влюбился в «Maney Haney», в их первый вечер и ради этой девушки он готов был на все.

– Тебе завтра купить билет?

– Можно, – стараясь не очень радоваться, ответила Оля. Она вдруг подумала, что ее неистовая радость может обидеть Митю, он может подумать, что ей плохо с ним, и она хочет уехать от него. Но дело то было не в нем. Он был хорошим парнем и к ней относился хорошо, даже лучше, чем многие, и чем, возможно, она заслуживала.

Дело было только в самой Ольге. Она, на самом деле не знала ничего: ни где еe дом, ни где еe парень, ничем ей заниматься, ни где ей жить. Она совсем потерялась в этой жизни и не знала в какую сторону ей идти. Она даже всего этого толком не понимала. Сейчас она знала только одно: она хочет к дочери и к мужу.

Ольга уехала, наготовив еды Мите на неделю.

Поехала она на поезде, Оля сама так захотела, ей было так понятней и привычней. Аэропорты – это чуждый мир для провинциальной девушки. Галицина не боялась летать, она летала с мамой, когда ей было лет четырнадцать к дяде в Тольятти. Ольга боялась именно аэропортов, этих огромных комплексов со множеством входов и выходов. Она боялась, что запутается там, в их терминалах. А на поезде было хорошо: лежи себе на верхней полке, Оля любила верхнюю полку – никто тебя не видит, никто мимо не ходит. Спишь, читаешь, грызешь всякие вкуснятки – красота! Поезд засыпающе стучит, покачивает.

Оля проснулась от того, что, какая-то баба довольно громко говорила:

– Давайте ее разбудим. Она со вчерашнего вечера как легла, так и не вставала, даже не шевелится. Вот уже шестнадцать часов! Она вообще живая, может ей плохо, может она сознание потеряла?!

Оля, почему-то сразу поняла, что говорили о ней.

– Я живая, я просто отдыхаю, – поспешила отозваться Оля, пока ее не стали тормошить.

Галицина уже очень давно так хорошо и спокойно не спала. И дело не в этих трех месяцах, проведенных в Питере под сутенёром, еe спокойный и долгий сон закончился гораздо раньше, когда ее муж стал пропадать по ночам, объясняя это ночными дежурствами. Оля была, конечно, дурой, но не полной. Пару раз она звонила в отдел, во время его ночных дежурств, но дежурный отвечал, что Комаров сегодня не дежурит. А потом… он перестал ее брать с собой на дни рождения к своим друзьям – милиционерам, объясняя это, тем, что Ольга должна оставаться с ребенком, хотя у них неподалеку было две бабушки. Были ли вообще эти дни рождения? Как потом выяснилось – это была любовница. И так далее, и тому подобное.