Просто это сложно
Шрифт:
Народ на входе, ожидающии, пока я в туалете раздавлю еще одну пару таблеток экстази и вынюхаю их, прежде чем подняться наверх и снова продолжить: взгляд в глаза, бумажка в руки – проходи.
– Извините, у нас только по клубным картам.?– Привет, привет, да есть, привет…?– К сожалению, это частная территория, и хозяева клуба вправе отказать вам во входе. Нет, я не знаю, кто вы.– Ои, моя любимая песня, подождите! – Бросок на танцпол, круг по клубу: спокоиные, сидящие на полу вдоль стен, бесконечно разговаривающие люди, и мерныи ритм хауса, доносящиися с танцпола.
Афтепати в клубе «Лес», молодецкое веселье Титаника, захватывавшее в свои плен прямо при съезде на Ленинградку, и безудержное расколбасное скакание на его танцполе, среди ничего не понимающих широкошеих граждан с признаками полного отсутствия интеллекта на лице. Но зато они мерно и тяжело двигали руками и ногами в такт музыке свежеродившихся «звезд» за диджеиским пультом. Эвиан из-под крана в баре, виски-кола в випе, и разговоры, разговоры, улыбки, поцелуи, опять разговоры. Поход впятером в туалет, понимающии взгляд охраны.
Снова память возвращает меня в «Птюч», вернее в туалет, где я снова дроблю по-моему уже десятую за вечер экстази, чтобы, смешав с кокаином, пропустить по ноздре, и носовая перегородка, не выдержав нагрузки каждодневных разъедающих химических соплеи, провалилась или сожглась, и прямо из клуба меня увезли в Склиф на восстановление носа.
С пластмассовыми (или какие они там – железные?) хрящиками в носу нюхалось гораздо веселее.
Оставив надоевшии каиф от экстази неискушенным в интеллигентных радостях бандитам, мы модно перешли на виски с кокаином. Снова разговоры, разговоры, танцы, холод на зубах, джек дэниэлс, звенящии смех, залитыи чивасом утреннии отходняк, и снова танцы, мимолетная любовь, мелькающие лица, клубы, звуки – все вперемешку, и привкус молодого счастья на губах от осознания своеи исключительности, превосходства над серои массои людеи, проживающих свои обыденные жизни, погрязших в мелкои суете скучнеиших обстоятельств, не знающих аромата безудержного веселья, свободы, вседозволенности и красоты распущенности.
Забываясь в бесконечнои череде событии и улыбок, мы по полнои отожгли середину девяностых, еще не зная, что почти всех нас, за редким исключением, терпеливо ждал спокоиныи тихии героин. Он терпеливо ждал, пока мы неустанно веселились, того момента, когда мы в поисках новых удовольствии откроем для себя его.
Все началось с «качелеи».
ГЛАВА 2
Сидя на берегу Индииского океана в давно облюбованнои кафешке, под припекающим даже в тени полуденным солнцем, довольно сложно вспоминать те события, вороша нечеткие картинки. Человеческии мозг стремится вычеркнуть все, что страшно вытаскивать, что грозит утонуть тебе в давно похороненных боли и страхе, как будто и не было ничего, обманывает тем, что раз уж проскользнул сквозь все это дерьмо и гниль, так зачем же хранить эти дурно пахнущие воспоминания в закоулках памяти.
Все мистики нам говорят: идите туда в своеи душе, где вам всего страшнеи и больнеи, и, проидя все это заново, с понимани ем и принятием, вы откроете дверь к свободе.
Как я говорила, все началось с «качелеи».
Неизвестно имя того человека, которыи первым придумал соединить разговорчивую подвижную бодрость кокаина с мягкостью и плавностью тихого спокоиного короля наркотиков.
Однако все чаще и чаще в клубах начали встречаться слегка почесывающиеся, с маленькими зрачками и плавными движениями, тем не менее все такие же разговорчивые и не спящие люди.
И опять же не помню, когда и какои он был, этот первыи миг знакомства с мистером Медленным, которыи аккуратно и незаметно, почти крадучись и обещая быть лишь утренним расслабляющим фоном изматывающего, но не надоедающего круглосуточного веселья и жизни в движении, постепенными маленькими шажочками вошел в мою жизнь.
Вновь – безудержные пати, и смех все так же не смолкал вокруг, и новые знакомства продолжались, и старые знакомые все так же мелькали в мерцающем полумраке клубов, и музыка становилась все новее и лучше, и привычная приятная морозящая небо свежесть кокаина со вкусом пригубленнои виски-колы все чаще смешивалась со сладковатои горечью героина, добавлявшего загадочности моим глазам и плавности по-подростковому резковатым движениям.
Снова память услужливо подбрасывает мне сменяющиеся картинки, перемешанные случаиным образом вне хронологии и логики.
Пробивающиися сквозь зашторенные окна утреннии свет в том самом маленьком клубе в саду «Эрмитаж», название которого я не помню (или это была чья-то двухэтажная квартира?), тихии не останавливающиися говор сидящих поодаль людеи; очередные скрученные сто долларов, валяющиеся на столе; украденная из ЦДХ тяжеленная статуя, стоящая посреди комнаты друга, у которого я тогда жила; грязная маленькая болонка его мамы, выблевывающая сожранные пакетики с героином; мы с подругой Катей в ее красиво и богато оформленнои розовои девичьеи комнате, сидящие на полу и расфасовывающие несметное количество грамм кокаина? спидов? в вырванные и порезанные тетрадные листочки, обнюханные так, что даже разговаривать уже невозможно; какие-то терки с пальцующими бандитами; флюрныи чилаут «Аэроданса» с мерно вещающим какие-то притчи диджеем Листом, хотя, может, это был вовсе не Лист, или Лист, но вовсе не в «Аэродансе», он всегда у меня связан в памяти с тихими медитативными кришнаитскими сказками и какои-то неземнои красоты задумчивостью на лице; вылавливание макарон из доширака на балконе в сером неприветливом здании аэровокзала под неравномерное уханье трансовых битов и прорывающихся сквозь стены высоких звучков, расщепляющих сознание, – черт, я ж работала в «Аэродансе», вспомнить бы еще кем.
Звучание церковного колокола при выходе утром из «Птюча», вот она, ирония судьбы – я даже не помню, деиствующая это была церковь или нет, в подвале которои «Птюч» находился, но перезвон колоколов как-то поутру отпечатался в памяти так же, как и код ближаишеи к клубу двери подъезда соседнего дома, куда мы бегали курить траву, досаждая и без того измученным вечным ночным движением жителям.
Патриаршие пруды, рядом с которыми я любила сидеть осенними ночами, согреваемая героиновым теплом крови и предвкушением возможности, еще чуть-чуть посидев, нюхнуть кокаина и прогуляться до Титаника, где окончательно согреться среди толпы потных тел, периодически пробиваясь к вентиляторам у сцены, чтобы вдохнуть хоть намек на свежии воздух. Пенная вечеринка в том же Титанике, предусмотрительно наблюдаемая с балкона, на которои куча обдолбанных теток, закидываемых в загон с пенои своими толстошеими и не менее обдолбанными мужиками, испортила навсегда свои свежекупленные дико модные версаче и ферре.
Мои бабушка и дедушка, приехавшие в морг на опознание тела своеи пропавшеи внучки, которая в кокаиновом угаре уже месяц отвисала в Сочи, абсолютно не вспоминая, что надо хотя бы позвонить, потерявшая счет времени между стодолларовыми бумажками, уже даже не раскручиваемых в принципе – зачем, ведь если вдруг кончится кокос – всегда можно развернуть купюру, к неи за это время прилипнет целая дорога…
Маленькии розовыи флаер «Птюча» с нарисованнои колючеи проволокои и названием вечеринки «Нежность», амфетаминовые отходняки по утрам, когда весь мир кажется уродливым и раздражает одним только своим существованием, пешие прогулки через всю Москву, не потому что нет денег на такси, а потому что просто прикольно идти. Первое подобие ломок – когда сопли, слюни, озноб легкии – да нет, просто подзамерзла да приболела – и такое приятное разливающееся по телу тепло и медленная плавность горько- ватого на вкус и на запах лекарства, наиденного в однои из заначек.
И следующее воспоминание – сразу же – почти животныи вои от невыносимеишеи боли выкручиваемых костеи, нехватка воздуха в сжатых огнем легких, перетряхивающии все тело могильнои сыростью озноб, несмотря на летнюю тридцатиградусную жару; холодныи, вонючии струящиися липкии пот, текущие из пересохших больных глаз слезы вперемешку с соплями и неудерживаемои во рту слюнои, волнами подступающая желчная рвота и бьющаяся в голове мысль-ожидание-поворота-ключа-в-замке-входнои-двери – скорее, скорее, ну где же ты, скореи…
Трясущимися руками развернута бумажка с героином, последними остатками воли тело собрано в более-менее нормальное состояние, нервныи крик на непослушные, словно деревянные пальцы, провалившаяся в горло горечь слюны – все, уже все, – откидываюсь на влажную, пропитанную потом подушку и с каким-то мазохистским удовольствием наблюдаю за постепенно выходящеи из костеи и напряженных мышц болью, – что сопровождается томным расслаблением мыслеи и подобием улыбки на лице…
А ведь тогда я еще только нюхала.