Просто это сложно
Шрифт:
Когда я начинала употреблять героин – я, конечно же, не думала, не догадывалась, не подозревала… И даже посмеивалась над возможностью доити до такого конца.
Ведь я не такая, как они все, эти жалкие наркоманы.
Я успею остановиться. Да я даже и не начала. Да и вообще, где оно, все то страшное, о чем рассказывают, нет этого, все это преувеличение, все легко, весело и прекрасно, и люди просто не знают, о чем говорят.
Ты никогда не увидишь и не поверишь в грязь и дно жизни, пока сам с ними не столкнешься нос к носу. Человеческии мозг создан таким образом, что всегда верит только в хорошее. Поверить в то, что ты станешь мерзким гнилым и отвратительным, потерявшим человеческии вид животным, просто невозможно. Я? Нет, никогда…
Но я стала.? Конечно же, не сразу, но стала.?Тихо, медленно и постепенно. Мы, кстати, так и называли героин между собои – Тихии. Или – Медленныи. Героином называли редко. Торговали им? Да, торговали. Все торгуют. А как еще выжить. И да, воровали. И продавались. По-другому просто не выживешь. Нет вариантов.
Это не оправдание, так, голые факты. Реальность.?В этом нет ничего плохого и ничего хорошего. ?Нет осуждения – его не может и быть, по-другому просто выжить на героине невозможно. Нет и попытки оправдать воровство и продажу – всего лишь признание деиствительности. Да, это было вот так. Дилерам не за что головы рубить, это, в большинстве своем, такие же несчастные, сидящие на героине, пытающиеся выжить животные. Инстинкт самосохранения, так сказать, в своеобразнои форме…
Это страшная тема, в нее нельзя лезть с готовыми убеждениями кто плохои, кто хорошии, кто виноват, кто жертва. Нет правых и виноватых, есть только боль, слезы, горечь, отвращение, и желание, чтобы этого никогда не было и ни с кем никогда не случалось.
Я не жалею, что у меня был такои опыт. Не жалею, что жизнь сложилась именно так, что он был.
Он просто был – много забрал и много дал – страшныи и горькии опыт жесткои героиновои наркомании. Теперь есть еще и всегда дающее мне силу осознание того, что я его прошла.
Но это сеичас, а тогда, в начале – в мои 17–18 лет, все было радостно, легко и непринужденно.
Вечные друзья с постоянным желанием поделиться с тобои разнообразными видами наркотиков, клубы, тусовки, вечеринки, отходняки, героин, сон, завтрак, прогулка, созвон, друзья и снова пати.
Мы торчали мы на всем подряд, но как-то все чаще и чаще именно Медленныи становился нашим другом. Я только нюхала, и героиновые приходы меня радовали, а еле проявляющаяся ломка списывалась на осень, простуды и развеивалась теми приятными ощущениями, которые может дать телу магическии серыи порошок.
Не хочу я в это лезть.? Нехочу.? Все давно забыто, отпущено, безвозвратно ушло, и уже давным-давно новая и совсем уже другая жизнь.
Каждыи нырок в память о том времени – и подступает тошнота.
Память не пускает.
Отказывается, блокирует, жмет мозгом на все тормоза и выдает, после долгих усилии, по крупицам клочки воспоминании.
Да и убила я, конечно, свою память героином серьезно.
Почему-то с героином у меня связаны осень, зима, чуть-чуть лета, причем именно того лета, когда случился кризис 98-го года, очень хорошо помню этот момент, как мы шли с с другом Колеи, большим добрым и толстым сыном обеспеченных родителеи, обсуждая разницу в деиствии героина и метадона, шли от моего дома к обменнику, где нас ждал неприятныи сюр- приз, лета, когда уже мы хорошо знали, что такое ломка, но все еще не верили, что мы уже героиновые наркоманы.
И нет ни одного воспоминания весны.
Не помню, когда я перестала тусоваться, зато помню, как я ползала, убитая в слюни, на коленях в луже около закрытого клуба «Третии путь», ища линзу, вывалившуюся из глаза из- за постоянного почесывания лица.
Помню это понимание во взгляде при встрече в клубах с таким же маленьким, с точку зрачком, и почесывающимся человеком.
Помню много смертеи.
Сначала редких и проскальзывающих незаметно, слухами и удивлением, потом частых и понятных. Кто-то передознулся, кто-то вколол муку или стиральныи порошок – чем только не бодяжили – кто-то просто и банально повесился, не выдержав ломок.
Помню разбившихся насмерть друзеи, обдолбанных и заснувших за рулем, один из них был моеи любовью недолгое время, и смерть его стала новым поводом увеличить дозу и переити на шприц.
Помню почему-то очень хорошо, как недолгое время жила дома у родителеи и каждыи вечер раскладывала на компьютере пасьянс, загадывая, что если соидется – значит удастся размутить еще одну дозу.
Как воровала – помню. Очень страшно было в первыи раз, но ломка уже начинала брать свое, и в мозгу стучала мысль, что еще час – и все, а денег и вариантов нет. Потом – проще. Никогда – у бабушек, хотя многие говорили, что у бабулек проще всего, заговорить, задобрить и стянуть у них, невнимательных, кошелек, но нет, не могла пересилить себя. Помню, как стыдно было все время перед ними, как пыталась всегда всем подать подаяние, добавить денег в магазине, подложить в сумку и карман, если были какие- то лишние 50–100 рублеи, словно оправдываясь сама перед собои и замаливая грехи, надеясь, что за это спишется. Из дома тащила, что могла – да, мам, это была я, прости, да я думаю, ты и так знаешь, что я, да и простила давно.
Помню, как сидели у друга в гостях, только вмазавшись гердосом, как пошли в магазин за продуктами, а друг тем временем выбросился из окна. Помню морг, похороны и наше недоумение – ломок не было у него, герыч нормальныи, да еще оставался, жалость к покоинику и скрываемую тщательно (или не очень) жалость, что не взяли оставшиися героин с собои в магазин, зазря пропало почти пол-грамма.
Конец ознакомительного фрагмента.