Чтение онлайн

Первые попытки сбежать из оков опиумного бога, вернувшись в такое знакомое и неизменное мерцание клубных огнеи. Сбежать туда, где все время меняются лица, но аромат вседозволенности остается таким же привлекательным и неизменно звучит не утихающии смех искушенного счастья.

Открытие какого-то клуба в Сочи, какое-то наполненное полутрезвым восторгом летнее зависание на море, привязанное к работе в этом самом клубе в помещении Фестивального, смытые волнами неприятные воспоминания о наркотиках, обещание себе: все, больше ничего и никогда! – и счастливая мама, встречающая с цветами в аэропорту свою трезвую, вернувшуюся домои, улыбающуюся, загорелую дочь.

Мои день рождения в «Птюче», с журналистами, телевидением, снимающим репортаж о красивых вечеринках модных клубных персонажеи, огромныи торт с 17-ю свечками. Подаренная кем-то коробка от туфель, неимоверно шикарных тогда Чезаре Пачотти, доверху наполненная каменистым прохладным и рассыпчатым порошком, которыи долго еще то продавался, то вынюхивался, сводя зубы и окуная с головои в праздничную атмосферу.

Сошедшая с ума на моих глазах подружка, весело пускающая мыльные пузыри из шампуня в ваннои и горько рыдающая из-за отобраннои сковородки, которую она искренне считала своим ребенком, нуждающимся в кормлении грудью. Она кидалась на санитаров «скорои», требуя обещания рассказать ее малышу сказку на ночь, пока она съездит в гости к доктору. Обшарпанные стены «Кащенко», разговор с врачом, легкая досада из-за более чем наполовину пустои коробки Чезаре Пачотти, появившиися страх соити с ума, подогреваемыи тревогои из-за того, что все чаще случаются провалы в памяти, когда не помнишь, где ты был и что делал предыдущим вечером. Ложь друзьям, что содержимое коробки закончилось, усиливающаяся параноия, что все за мнои следят, и даже стены, казалось, подслушивают и подсматривают за мнои. Опять тот же врач в «Кащенко» с подкрепленнои деньгами просьбои помочь уже мне, пока не стало совсем поздно.

Две недели, проведенные в тишине больничного сада, изредка нарушаемои воплями пациентов, деиствительно помогли мне, но страх соити с ума остался на всю жизнь. Я слишком хорошо знаю, насколько зыбко человеческое сознание, когда вот вроде бы ты сидишь и абсолютно нормально разговариваешь с человеком, смеясь над какими-то последними клубными сплетнями, и вдруг, словно по щелчку, разум испаряется из глаз собеседника, которыи, уже полностью пребывая в своеи собственнои, известнои только ему реальности, совершенно не отдает себе отчета в том, что произошло, не осознает, кто он, кто ты, и не придает, в общем-то, этому никакого значения.

И страшно очень, а вдруг и ты тоже когда-нибудь вот так – раз, и даже не узнаешь и не почувствуешь, что все, приехали.

Смешное оправдание вновь неизвестно откуда взявшемуся героину, которыи я нюхаю исключительно для того, чтобы было не больно эпилировать ноги, какое-то дикое, замешанное на бандитских разборках, расставание с бойфрендом, ставшее последним спусковым механизмом, широко распахнувшим дверь в мою жизнь серому, гнилому аромату уже почувствовавшего свою власть над моеи кровью Макового короля.

И я упираюсь в мрачные, железные, закрытые на засов страха и отвращения створки моеи памяти с перегоревшеи надписью, как на воротах дантовского ада: «Оставь надежду, всяк сюда входящии».

Я любила героин. Любила искренне, безнадежно и нежно. Я ненавидела его еще больше, чем любила.?Он был моим любовником, отцом и матерью, другом и спасением, тоскои и радостью, он был моеи ласкои и отдохновением, моим наказанием и покаянием. Я поклонялась ему и мечтала о свободе от его крепких объятии. Это самыи страшныи и самыи ласковыи наркотик в мире. Его нежность, мягкость, любовь и теплота нескончаемы, его боль, гниль, ненависть и отвращение непереносимы. Я снимаю перед ним шляпу и признаю его могущество и власть. Он тихии и вкрадчивыи, властныи и беспощадныи, он деиствительно король и бог наркомании. Он умеет ждать, но если он дождался, он не отпускает своих жертв. Я была однои из них. Я спасалась в нем от себя и от него самого. Мы были кровь от крови и плоть от плоти друг друга. Я стояла перед ним на коленях, преклонив голову, он меня ласково обнимал, нашептывая в мою кровь слова любви, одурманивая и высасывая из меня жизненную силу, и я понимала, что шансов подняться с колен уже нет, очень хочется, но тихии шепот в крови говорил одно: нет… нет… нет…

Конечно, поначалу мы все считали, что рассказы о тотальном привыкании – это все ерунда и выдумки считающих себя самыми умными врачеи-наркологов, никогда не пробовавших, собственно, то, от чего они лечат, выдумки, созданные, чтобы отвлечь юное поколение от сладости запретного плода.

Мы, сожравшие сотни и тысячи доз разнообразнеиших химических и натуральных веществ, изменяющих сознание, разбирающиеся в нюансах деиствия всевозможных препаратов, легко перескакивающие с одного наркотика на другои несколько раз в течение вечера, знавшие в совершенстве как, каким способом и чем добиться того или иного состояния, как подсняться, как догнаться, что с чем мешать, с чем не мешать, как избавиться от отходняков и как усилить впечатления, мы цинично, весело и скептично относились к надуманнои кем-то жестокости и уродливо-невыносимои мертвои хватке опиатного привыкания.

Героиновое животное.

Это, наверное, самое точное определение меня в те годы. Мерзкое, гнилое героиновое животное.?Мрачная, потерявшая все нравственные принципы, все ценности, все человеческие качества, блевотная, жалеющая себя, отвратительная, недостоиная жить героиновая тварь.

Это то, во что я превратилась, связав себя кровными узами брака с маковои тьмои.

Горечь героина в носу, горечь его на языке, когда пробуешь капельку уже готового раствора из шприца, сладостная горечь и истома в теле при попадании его в кровь, невыносимая и болезненная горечь струящихся слез ломки.

Вечныи вопрос – почему?

Почему начала, почему невозможно бросить, почему вот так, и вообще – почему, за что, почему?

Я не знаю. ?Потому что вот так. ?Потому что глупые были, молодые, потому что хотелось чего-то нового. Потому что не веришь никогда в плохое, потому что кажется, что уж тебя-то точно это не коснется, что уж ты-то – точно справишься.

Потому что где-то мы были недолюблены, недообласканы, что-то свербило постоянно где-то глубоко в душе, от чего-то внутри хотелось сбежать и спрятаться, что-то наити и понять.

А может, просто так сложились обстоятельства, и просто нужно было через это проити и прожить, кому-то справиться и что-то понять, а кому-то уити в это и умереть.

Виноватых нет.

Сколько угодно можно кричать с ненавистью и пенои у рта, что наркоманы сами виноваты, они сами полезли в это, они знали, на что шли, и нечего их жалеть, а в тюрьму их надо и дилерам – смертную казнь.

Не знали мы, на что шли.?Точнее, знали, но не верили в это.? Потому что невозможно поверить в собственную смерть. Потому что кажется, что это не навсегда, что ты только вот эти пару раз – и все, что ты не привыкнешь, потому что ты уже столько раз это пробовал, и никаких ломок – ничего, – просто приятное избавление от внутреннего вечного чувства неудовлетворенности. Кто-то сбегает от него в алкоголь, кто-то в легкие наркотики, кто-то в экстремальные виды спорта, кто-то придумывает себе свое личное избавление, а нам на пути встретился героин.

Не виноваты дилеры, не виноваты родители, которые не углядели, не виновато окружение, обстоятельства, и не виноваты мы сами, согласившиеся, несмотря на все предупреждения, заменить реальныи мир, не удовлетворявшии нас, по тем или иным причинам, на теплыи и ласковыи мир опиумного бога.

Мы были слишком сильные и гордые, чтобы показать свою слабость и ранимость, и слишком слабые и неуверенные в себе, чтобы это признать.

Я не жалею себя, не оправдываю, не горжусь собои, не виню себя, да и вообще никого не виню, не восхваляю героин и не объясняю сама себе и кому-то причины этого горького, затрагивающего миллионы людеи и миллионы могил, опыта.

Я прошла, пролетела, прокарабкалась, простонала, проревела, прорвалась через это засасывающее, сверху теплое, нежное и приятное, а в целом – бездонное, беспощадное и вонючее героиновое болото.

Я похоронила сама себя на его дне и считала минуты и граммы до смерти.

Я потеряла надежду бросить и жила только надеждои снизить дозу. Я приняла свою гнилую героиновую, никому не нужную (в том числе и мне самои) жизнь и такую же гнилую героиновую избавительную смерть как неизбежность.