Над трупом прадеда колдует троглодит,Виденье Нитокрис над пирамидой бродит,Над самой тягостной из древних пирамид,Гамлета чуткий дух на кладбище приводит,Преступник, говорят, всегда потом приходитТуда, где вялый труп был ночью им зарыт…Ах, труп для наших душ – властительный магнит!Я, погруженный в транс, медлительный, громоздкий,Как мысли старого и кравшего в аду,Вбирая мир с трудом, как скучные наброскиЧего-то должного, настойчиво идуТуда, где высятся японские киоски(И на одном из них безвкусный какаду),К совсем заглохшему, старинному пруду.Есть лебеди в пруду, как черные загадки,Точено-стройные, с изгибом хищных шей…Так гордо в трауре молчат аристократки…Так могут сфинксы быть пленительны и гадки!..Здесь некогда бродил и говорил я с ней,С ней, ясноглазою, тончайшей из людей…Она боялась снов и черных лебедей…
«О, не было ль в одной из самых темных комнат…»
О, не было ль в одной из самых темных комнатИсчезнувших веков – не комнаты ль века? –В одной из тех, что никогда не вспомнятПреданье, знание, искусство и тоска,Таких обычаев, свирепых и спокойных,Чтоб гордые юнцы, любить не захотев,Уничтожали бы своих любимых – знойных,Глядящих пристально и молчаливых дев?О, это надо так, мудрейшие, так надо!Жестокости к любви! И недоверья к ней!Там, где-нибудь в стране Шумера и Аккада,Где храмы, ночь, тростник, воззрения людей,И эта клинопись на глиняных таблетках,Всё превращалось в стиль, приобретая смыслЗодиакального, предсказанного в метках,Изображающих ряды безвестных числ –Быть может, юноши с суровой верой в фатум,С чертами идольских и всепознавших лицНожи вонзали в грудь любовницам проклятымИ после десять дней в пыли лежали ниц.И это правильно! Оно несносно, знанье,Чутье без отдыха к другому «я» в тиши!Безумна глубь сердец! Неслыханно страданьеЖить в черной пропасти чужой, живой души!
АНЕМОНА
Я никого не люблю, потомуЧто я люблю анемону.Я не отдам никому, никомуКлюч к своему Илиону.Каждую ночь воспеваю яХолодный взор анемоны.Каждую ночь шелестит змея,Но я удушаю стоны.Пусть анемона моя далеко,Пусть слышен голос Харона…Я не хочу ничего, ничего,Как ты, моя анемона.
СЛОВА ОТЧАЯНИЯ
ЧЕРНАЯ МЕССА
В совсем пустом углу висит Пьеро измятый,А свечи вставлены в бубенчики пустые.Под ракою внизу есть гвозди гробовыеИ мощи женщины, красивой и проклятой.В углу хихикают три дряхлые принцессы:Гримасничает Ложь меж Суетой и Скукой;Я сам, аббат, твержу с неизъяснимой мукойПсалмы презрительной и наглой черной мессы.Слова, как паяцы, плюют в лицо друг другу,А мысль-паук бежит в моем мозгу по кругу,По нитям паутин, смертельных и ленивых,Будя жужжащих мух, клянущих невозможностьИ утомляющих, как вечность и ничтожность,И дешевизна чувств, всеобщих и болтливых.
«Душа моя строга, как пепельная урна…»
Душа моя строга, как пепельная урна.Я усмирил тебя, встревоженная рысь,Ты, суета души, с которой все сжились.Рассудочны мои и «хорошо» и «дурно»,Но, зубы сжав, я жду, чтоб цепи порвалисьИ озаренье вдруг на душу пало бурно.И пусть бы я погиб! И смерть моя лазурна!О, Пифагор был прав – она певуча, высь!В час смерти гимны сфер до слуха б донеслисьИ в мире стало б всё печально и ажурно…Но страшен гороскоп холодного Сатурна,Под коим разные бродяги родились.Что ж, наконец, вот он, мой пламенный экстаз?Нет, я налгал его… мой дух, как обезьянка,Передразнил себя ж! Я бился напоказ,И мой огонь взлетел, но тотчас же погас…Вот серый пепел слов – реликвия останка…Летучий пепел слов… Где гордая осанка,И строгость дальних дум, и холод острых глаз?Я пуст, я брошен в сор, как лопнувшая склянка!..Я страшен, нем и слаб… больной дикообраз…И это мой святой, последний, смертный час?«Нет, жить! Нет, жить, – хриплю, как нищая шарманка, –Есть выход! Есть еще… Чет-нечет! Риск! Орлянка!»
«В тьме, безразличной, как время, в котором…»
В тьме, безразличной, как время, в которомЧуткость уже не купает мечты,Мой суверэн – утомленье простором –Хочет заняться изысканным вздором:Тени изжитой своей чистоты,Требуя нагло от них наготы,Он созывает скучающим взоромВ полый дворец темноты.И равнодушные стынут вокругКонтуры, блики, виденья бесстрастных,Еле начерченных, мертвых, неясныхМыслей, мгновений, ошибок и мук,Тонкие профили женщин прекрасных,Мной оскорбленных когда-то напрасно,Множество бледных, протянутых рук…О, Суверэн среди слуг!..
«Кто был зачат в марте, в месяце желаний…»
Les Sages d'autrefois, qui valaient bien ceux-ci,
Crurent, et с'est un point encor mal eclairci,
Lire au del les bonheurs ainsi que les desastres
P. Verlaine
Кто был зачат в марте, в месяце желаний,В месяце порывов и влюбленных ланей,В месяце мелодий, в грезах на заре,Тот на свет явился в месяц увяданий,В самый скучный месяц, в тусклом ноябре.Сын чистейшей Грезы, зачатый в восторге,Мир узрел в тумане, в сумеречном морге,В контурах, ушедших в муть и полутон…Он всю жизнь пробродит на крикливом торгеХолоден и странен, чужд и изумлен.
«Как это грубо, жить… А, в мире, на краю…»
Как это грубо, жить… А, в мире, на краюСмертельной пропасти дана, как сон, чутьюНевыразимая полночная баллада!В ней ладан, нард и мирт, в ней ароматы яда,И яд я, как индус, благочестиво пью…Et hoc est Veritas. Но, чтобы жить, нам надо,Нам надо вечно лгать и няньчить ложь свою,Как обнаглевшего, властительного гада!..В том мире, где дана тончайшему чутьюНевыразимая полночная баллада…Как это грубо, жить… А, в мире нет конца,Но надо, чтобы жить, выдумывать границу!..О, пустота, о тишь, о ужас мудреца,Перевернувшего последнюю страницу!Что ж, кличь иллюзию… Дыши на мертвеца,Страшись иронии, гони печаль с лица,В скворешнике люби наивную девицу,Играй бирюльками и вечно жди Жар-птицу…О, пустота, о тишь, о ужас мудреца,Перевернувшего последнюю страницу…
«Когда увидела с небес Урганда (фея…»
Ah! Bonne fee, enseignez-nous
Ol vous cachez votre baguette!
Beranger. Fee Urgande
Когда увидела с небес Урганда (феяМежзвездных, ласковых, магических высот),Что крестный сын ее (имеет каждый кротВолшебниц крестными), грубея и наглея,На дно, в порок и грязь, насмешливо идет –То вся в слезах она, задумчиво бледнея,Волшебной палочкой взмахнула вверх, и вот –Легла осенняя, вечерняя аллея,Над милым сумраком зажегся хороводПечальнейших светил, и страстно вскрикнув: где я?На грудь Урганды пал распутный, юный мот.И с благочестием и нежностью ессеяОн Целое познал, немея и слабея.Но после фея зла, Брунгильда иль Геката,Волшебной палочкой ударила своей.«Но, – шепчет фея, – Часть и знойна, и богата,Не менее, чем Всё! Будь дерзок, Прометей!Всоси, опиоман, таинственность Вещей!»И купол Целого под хохот черных фейНа Части треснул вдруг, и вот ничто не свято!Ах, пал Софийский храм!.. Ах, грязная Галата!..Вот несколько Частей из Космоса приято,Вот Космос сшит хитро из нескольких Частей…Где homo sapiens? Мы видим не людей –Крестьянина, купца, астролога, прелата…Но homo sapiens себе не сыщет брата.Кто безобразнейший? Кто выкидыш природы?Мой брат – червяк Земли. Я вижу Стикс в ночиПередо мной плывут чудовищные воды:Ростовщики, шуты, обжоры, горбачи,Подмосток рыцари и паутин ткачи,Процессия калек, готовых взять мечи,Чтоб вырвать клок земли иль клок цветной парчи…Часы, уйдя в себя, считают молча годы…Что Духу Времени безумные народы?Их страсти, их божки, ячейки, огороды?И если кто-нибудь покажет вдруг на своды,Где Время – звездное, тогда – молчи, молчи! –С внезапным бешенством кричат ему уроды.
«Глетчером, синим глетчером…»
Глетчером, синим глетчеромЯ шел между острых льдов.Мне хочется бросить вечеромНесколько усталых слов…Странных слов…Горит закат исступленный,Горит молчаливый лед…Я один, один, утомленный,Среди кровавых высот…Злых высот…Ночь ниспадает на шпицы,Я умираю в ночи…И крики, как дикие птицы,И мысли мои – мечи!О, мечи!Женщина белая рядом…Она целует меня…Ты – Смерть, женщина с умным взглядом?Ты нежишь свое дитя?Смерть… дитя…
НАДМЕННОСТЬ ПАДШИХ
La garde meurt, mais elle ne se rend pas!
«Всё внешность, всё углы, всё страшно, плоско, ложно…»
Всё внешность, всё углы, всё страшно, плоско, ложноКак ты, буддийский бог, бесстрастнейший кумир!Но не хочу, чтоб был тот необъятный мир,В котором надо брать все вещи осторожно,Как циник и маркиз, почтительно-безбожно.Он из папье-машэ, он в Сан-Суси – Памир!Мы знали Океан, подвалы и гаремы,Мы плакали от струн, мы жили с мудрецом,И вот пред истиной стоим лицо с лицом.Развратные рабы обрындевшей триремы,Мы, честно-низкие, бессмысленны и немы,В немом неведомом ворочаем веслом.Пусть рядом брат, сестра!.. Мы не сотрем со лбаУ них печаль и пот такого же раба.Надменность гибнущих – не звякать нежным звономТебе мы молимся, о фатум, о сова!И ни изяществом, ни мыслью и ни стономМы не напудрим мир, дарованный Законом.