Чтение онлайн

Наоборот, киевское пение было самой гармонией: Павел Алеппский восхищался этим пением, «которое радует душу и целит горести». Оно исходит из сердца и только кажется, что эти нежные и восхитительные напевы выполняется устами, на самом же деле они исходят из самого сердца [575] . Много москвичей находили это пение светским и неподходящим, но другие были от него в восторге. Можно думать, что Стефан и Неронов принадлежали к первым, но Никон и Ртищев не скрывали своего восторга от киевского пения. Царь, который в юности своей очень серьезно изучал церковное пение [576] , также дал себя увлечь этим пением, по крайней мере, он принимал его любопытства ради. Он выписал в Москву киевских певчих: 24 февраля 1651 года архидьякон Михаил привез из Киева одиннадцать человек певцов и почти сейчас же за ними последовали другие [577] .

Таким образом, в отношении богослужебного пения стояла полная неразбериха; под вопросом были: соответствие музыки словам, способ исполнения и даже самый характер пения. Обязательным стало только единогласие, но вопрос о «хомонии» [578] и о киевской гармоничности остро стоял на очереди и волновал умы.

Служебник 1651 года зарегистрировал предписание читать часы до обедни; он также оформил практику читать молитвы до и после причастия [579] .

Другое нововведение, которое коробило консерваторов, как, например, попа Прокопия, заключалось в проповедях, которые произносили в своих церквах некоторые священники. «В наше время, – говорил он, – каждого верующего учили отдельно, а вы, у вас сам черт на душу!». Вполне вероятно, что проповеди были введены в Москве Нероновым: нам известно, что уже в Нижнем он читал получения об отцах церкви. Ему поручили Казанский собор как раз для того, чтобы он проповедовал там Евангелие народу, который постоянно толпился на Красной площади, и он выполнял эту обязанность так успешно, что его пригласили читать проповеди у царя и царицы [580] . Поэтому среди решений, подготовленных Собором 1651 года, было одно, составленное следующим образом: «В воскресенье и праздничные дни, после утрени и обедни, епископы и священники должны поучать верующих о вере, благочестии и о христианской жизни» [581] .

Казанский собор был относительно новой церковью без укоренившихся традиций [582] . Неронов сделал из него примерный приход. Сначала он позаботился о внутреннем убранстве. Так, например, 31 мая 1649 года он получил в дар от царя листовое золото, необходимое, чтобы позолотить иконостас, где были иконы праздников, пророков и праотцов [583] . Затем, подобно тому, как было в Нижнем, он устроил на участке, где был собор, помещения для больных и странников; ежедневно у него было двести человек убогих, он их кормил и одевал. Он поднял на высоту служение всенощной, которую необходимо было служить с вечера до 12 часов ночи, в то время как даже в кафедральном соборе ее не служили целиком, что делалось только накануне больших праздников. Красота пения, в котором каждое слово было понятно, благолепие службы, чтение поучений отцов церкви, с пояснениями, даваемыми пылким, растроганным до слез проповедником, – все это привлекало широкие массы. Все хотели сами все видеть и слышать. Не было места не только в самом храме, но даже и на паперти; даже висели снаружи, уцепившись за окна. Тогда Неронов придумал нечто новое: чтобы обучать проходящих, он распорядился написать на стенах религиозные изречения [584] . По своему положению Неронов принадлежал к числу семи протоиереев столицы, но занимал среди них младшее место. Однако в Москве только и говорили, что о нем. Его деятельность была воистину всеохватной. Он вступался за держателей кабаков в Нижнем, очевидно, своих прежних прихожан, обвиненных в присвоении нескольких тысяч рублей, полученных за продажу вина и за подделку приходно-расходных книг [585] . Он обещал Симону Азарьину представить царю уже написанную часть Жития Дионисия из Троицы, общего их наставника [586] . Он продолжал сноситься со своим родным селом, куда вскоре он совершил триумфальную поездку [587] . Среди простого народа слава его была такова, что ему приписывали чудеса: он воскресил мертвого [588] .

В продолжение всех годов 1648, 1649, 1650 и 1651 кружок продолжал со рвением свою кампанию за общественную нравственность. Мы видим, как следуют одни за другими приказы, направленные воеводам, письма епископам, специальные полномочия, данные протопопам, дабы обуздать пороки, распущенность, недозволенные удовольствия, наблюдать за ярмарками, которые подавали повод к стольким соблазнам и грехам. Вот, например, послание в Белгород от 5 декабря 1648 года, предназначенное для многократного прочтения в воскресенье и на рынках с тем, чтобы все его знали. В городе, в слободах и деревнях миряне всех званий со своими женами и детьми да ходят в церковь в воскресенье, дни Господских праздников, дни великих святых, да ведут они себя там скромно, не разговаривая друг с другом во время службы (…) да слушают они советы и поучения своих духовных пастырей (…) да воздерживаются от винного зелия, да не приводят они к себе в дом, к больным и маленьким детям колдунов, знахарей и знахарок; да не следуют они суеверному обычаю купаться лишь в первый день новолуния или после первого грома; да не льют они ни олова, ни воска [589] ; пусть не играют ни в кости, ни в карты, ни в шахматы, ни в бабки; пусть не заставляют плясать ни медведей, ни собак; пусть не поют бесовских песен на свадьбах; пусть не дерутся на кулачках и не качаются на качелях; (…) пусть не надевают на себя хари. И, если тебе кто донесет, что имеются где-нибудь домры, зурны, дудки, гусли, хари или всякие другие дьявольские сосуды, вели их изъять и сломать, а потом и сжечь [590] .

Меры воздействия были строгими: первое и второе ослушание каралось битьем батогами, третье же – ссылкой. Встречаются также и другие кары: пеня в 2, 4, 6 рублей, наложение цепи, покаяние в монастыре. Воеводе, виновному в небрежении, угрожала опала.

Запрещению подвергалось следующее: несоблюдение праздничных дней [591] , игры языческого происхождения с нечестивым пением, которое исполнялось в известные числа на полях или на улице, как, например, «коляды» на Рождество; опасные или буйные игры: кулачные бои, прыжки, игры в кегли, чехарда, кружение; азартные игры или игры, могущие возбудить похоть, показ всякого распутства, как, например, комедии, разыгрываемые учеными зверями; музыкальные инструменты: домры, бубны, волынки; развлечения, где лицо человека теряло свой облик, как, например, переодевания и маскарады, одевание харь; увеселения, противные по своему характеру религиозным правилам, как, например, распутство во время свадеб; суеверие, как, например, вера в существование русалок, в сновидения и встречи, гадание по звездам, по крику птиц и тому подобное; наконец, применение колдовства.

В сущности, все эти запреты отнюдь не были придуманы членами кружка; они содержались уже в Стоглаве, в чине исповеди, в житиях святых, в соборных постановлениях [592] . Они были заимствованы из греческой Церкви, их можно было прочесть, и немало, в Номоканоне, добавленном к Требнику [593] . Нового тут было только настойчивое требование претворить их в жизнь.

В этом отношении пример подавали сам царь и его друзья. Вопреки традициям, брак царя Алексея с Марией, дочерью стольника Милославского, был отпразднован 16 января 1649 года без игр, без зурн и бубнов; только одни певчие исполняли религиозные песнопения. Спокойствие, радость и порядок были так прекрасны, что присутствующие были поражены. Летом 1647 года один из первых сановников двора, Семен Стрешнев, подвергся опале и был выслан в Вологду за то, что предавался колдовству [594] .

Однако матерью всех пороков было пьянство. Уже давно против него метали громы и молнии; тем более теперь о нем стали упоминать во многих постановлениях, оно стало единственной темой многих других распоряжений [595] . Пьянство преследуется и в среде мирян, и еще более среди черного и белого духовенства. Но все это оставалось одной только писаниной до тех пор, пока не принялись за самый корень зла, то есть за кабаки. Стефан и его друзья это поняли, а Никон в особенности принял это дело близко к сердцу.

Надо было уничтожить систему, вследствие которой само государство способствовало употреблению спиртных напитков. В каждом сколько-нибудь значительном поселении был один или несколько кабаков, либо взятые на откуп, либо просто государственные, которыми широко пользовалось население [596] . В первом случае откупщик, заплатив должную сумму государству, считался свободным торговцем, могущим в дальнейшем пользоваться доходом в свою пользу; во втором случае, кабатчик обязан был, под угрозой наказания, каждый год не представлять в казну меньшей суммы, чем та, которая была получена в предыдущем году. Он, следовательно, стремился увеличить доход; он открывал временные винные погребки по случаю праздников, продавал в кредит и под залог; короче, всячески обирал свою несчастную клиентуру. В кабаках в воздухе буквально висели ругань и кощунственные слова, начинались ссоры, кончавшиеся иной раз трагически, задумывались убийства и грабежи. Перед кабаком останавливались поводыри медведей и игрецы с запрещенными инструментами. Во время церковной службы кабак соперничал с церковью. Кабак разорял, опустошал села и целые волости. Но монополия продажи спиртных напитков питала государственный бюджет. Невзирая ни на что, кружок боголюбцев принялся за кабак, и царь дал ему на это свое согласие. Борьба началась с Москвы: кабаки были заменены несколькими, или, может быть, только одним кружечным двором, где не пили больше «распивочно», а только продавали вино на вынос; однако относительно этого мероприятия у нас имеются только косвенные сведения, исходящие от Никона.

Убедившись во время своих поездок в 1651 году в преимуществах кружечного двора над кабаками, Никон испросил у царя разрешение провести подобную реформу и в Новгороде: «Пусть будет только один кружечный двор и какова бы ни была выручка, не преследовать никого за нехватку, лишь только большое количество кабаков не опустошило бы совершенно славный город Новгород». Немедленным доходам казны митрополит противопоставлял длительное благоденствие страны. Приказы попытались прибегнуть к компромиссу: закрыть кабаки и заменить их одним кружечным двором, но с тем, чтобы выручка не была ниже предыдущей и даже превосходила бы ее. А пока что продажа вина должна была быть прекращена на время Великого поста и Пасхальной недели. И действительно, продажи не было, начиная с 24 марта по 7 апреля, несмотря на заявления откупщиков, утверждавших, что Пасхальная неделя была самая доходная за целый год. Никон написал в Москву, что он не считает себя удовлетворенным, и снова подал соответствующую челобитную [597] .

Тогда произошли совершенно поразительные события: 12 июля 1651 года, в память своего отца, царь Алексей освободил от «правежа» кабатчиков, долг которых не превышал шести рублей, вознаградив за свой счет должников [598] . Несколько позднее заведующий Монетным двором признался царю, что он недавно утаил 15 000 рублей, добавив, что он их возвращает в настоящий момент с процентами [599] . Кабатчики, заключенные в Москве в покаянной избе за неплатеж, согласились между собой преподнести тюремным церквам книгу Пролог [600] .