Чтение онлайн

Новый патриарх сначала часто появлялся перед народом: «В окно ис палаты нищим денги бросает, едучи по пути нищим золотые мечет! А мир-от слепой хвалит: государь такой-сякой, миленкой, не бывал такой от веку!» [711] Его первые действия не произвели никакого переворота. Сами принципы церковного устройства, которые он заставил всех одобрить с такой торжественностью, не произвели никакой сенсации: это были принципы кружка боголюбцев; правила апостолов и отцов церкви, а также законы византийских императоров; это как раз было содержание Кормчей, толстой книги, только что отпечатанной благодаря его стараниям. Реформаторские мероприятия продолжались.

Никон проявил себя неутомимой деятельностью. В течение месяцев августа и сентября он рукополагал несколько раз в неделю во священники и даже во диаконы, не только для Москвы, но и для деревенских церквей, бедных и отдаленных [712] . Он не оставил и Новгородскую кафедру вдовствующей. 8 августа он рукоположил туда своего преемника Макария, простого казанского монаха, казначея митрополита Корнилия [713] . Это было сделано, чтобы угодить митрополиту и боголюбцам, не без опасения за свою власть, ибо Макарий был слаб характером [714] . Позднее, осенью, еще до смерти епископа Коломенского, больного и бездеятельного, он передает его кафедру Павлу [715] из монастыря св. Пафнутия, человеку с твердым характером, но большому другу Неронова. В то же время он использовал свою увеличившуюся власть, чтобы продолжать свою кампанию против пьянства, распространяя ее теперь уже на всю Россию. Момент был как нельзя более подходящим, так как бюджет, по-видимому, зависел отныне от экспорта зернового хлеба. Братья Гроны настаивали на этом; требования со стороны иностранного рынка были весьма невелики. Итак, верное средство увеличить количество экспорта заключалось в сокращении ви нокурен. Казна потеряла бы некоторую часть из 400 000 рублей, поставляемых кабаками, но получала бы несравненно больше от продажи зерна за границу. Моральная задача совпадала с финансовыми расчетами. Никон использовал это с большой энергией. Он приказал собрать совет из бояр и получил указ от 11 августа 1652 г.: сохранялся только один кабак на каждый город, был издан запрет продавать вино на вынос, разрешалось продавать распивочно не более бутылки на человека, было декретировано закрытие кабаков во время Великого и Успенского постов, во все воскресенья, среды и пятницы, а также на время Рождественского и Петровского постов (что составляло более одной трети года). Равным образом был издан запрет продавать пиво и мед за час до наступления ночи и вплоть до 3-х часов следующего дня и была отменена сдача кабаков в аренду. Эти меры должны были вступить в силу с нового года, с 1 сентября 1652 года [716] , и у царя было крепкое намерение добиться их осуществления, так как он предписал сократить и производство спирта на новый бюджетный год. 9 сентября было уточнено, что кабакам разрешено было существовать только в городах: категорически было запрещено боярам и всем владельцам поместий оставлять их у себя, где бы они ни были [717] . Все время, пока Никон оставался у власти, реформа действовала, несмотря даже на финансовые затруднения, вызванные войной с Польшей. Она рухнула в 1663 году, когда кризис с медной монетой вынудил правительство снова вернуться к прежним источникам дохода [718] .

Никон не довольствовался более палатами, наскоро перестроенными после пожара 1626 года, где жили его предшественники. Он побудил царя пожаловать ему в Успеньев день «участок царя Бориса (Годунова)», очень обширный, где главный вход выходил на Соборную площадь. Сейчас же начали разрушать деревянные трехэтажные постройки, воздвигнутые недавно для датского принца Вальдемара, так же как и смежную церковь святых основателей Соловков, Зосимы и Савватия, и в сентябре уже начали закладывать на освобожденном участке фундамент того роскошного здания, полного символики великолепия, которое удовлетворяло жажду величия нового избранника; Патриарший дворец был соединен галереями с царским дворцом, с Успенским собором и Чудовым монастырем, с церковью Двенадцати апостолов, с папертью и трапезной, в которой должна была быть воздвигнута новая церковь во имя св. митрополита Филиппа. Это было полнейшее разрушение целого кремлевского квартала [719] . Никон принялся за древний Успенский собор: не только в помощь столичным мастерам были приглашены иконописцы из прославленных церковной живописью городов, чтобы краской подправить четырехъярусный иконостас, не только заказали токарям новые Царские врата, но приподняли хоры, прежде находившиеся на уровне центральной части церкви между колоннами; отныне пять ступеней из чугуна, по которым нужно будет поднять, чтобы достичь хоров [720] , отметят расстояние между Церковью учащей и Церковью учащейся [721] .

Иностранцам не пришлось радоваться новому управлению. С самого начала Никон выказал им свою ненависть. Однажды, когда он благословлял народ, он заметил несколько лиц, которые не крестились и не делали поклонов. Он о них осведомился. Узнав, что они иностранцы, одевшиеся, как и многие, по-русски, чтобы не отличаться от других, он приказал, чтобы иноверцы с этого момента одевались в платье своей страны, под угрозой, что с них сорвут русское одеяние тут же на улице и что они будут заключены в тюрьму. Это была мера, которая лишь стесняла иностранцев. Но вскоре было еще объявлено, что все иностранцы в течение месяца должны будут покинуть город и поселиться за стеной, на расстоянии, по крайней мере, одной версты от Земляного вала. Им выделили в восточной части Москвы, вдоль реки Яузы, слободу с участками, величина которых соответствовала категориям: большие – врачам, поменьше – купцам, еще меньше – сержантам и капралам [722] . Многие, опасаясь пожаров, построили себе кирпичные дома: теперь же им надо было продать их по самой низкой цене и снова построить себе жилища, затратив новые деньги. Все протесты закончились тем, что им была предоставлена дополнительная отсрочка в один месяц. Главы евангелической общины, вызванные в Земский двор, получили распоряжение разрушить без промедления, вопреки заранее полученным привилегиям, свои два храма, расположенные, однако, вне кремлевских стен. Спешно были направлены к месту нахождения храмов стрельцы, и к вечеру от церквей уже не осталось камня на камне.

Многие не выдержали этих упорных преследований: одним из первых был полковник Лесли, испросивший православного крещения себе, а также своей жене, детям и слугам. За это он был награжден шубой из сукна, затканного парчой, на собольем меху, высокой боярской шапкой, а также большим количеством тканей: бархата, шелка, дамасской ткани [723] . Еще 50 иностранцев последовали его примеру [724] . Боярин Илья Милославский, тесть царя, и Иван де Грон вели среди иностранцев отчаянную пропаганду. Грон ни перед чем не отступал: принимался за слуг, если не мог заполучить их господ, то угрожая, то обещая дома или поместья. Он заказал себе книгу, направленную против религии евангелической, кальвинистской и папистской (католической), доказывающую, что единственно хорошей религией была русская, и в награду получил поместье, отнятое у Лесли до его обращения в православие. К середине ноября Москва была очищена от «некрещеных» иностранцев [725] . Это был тот самый результат, которого желали Стефан и его друзья. Шведский резидент не ошибался, когда писал 30 октября: «Московская реформа преуспевает» [726] .

Во всем вышеизложенном нет ничего, что противоречило бы взглядам кружка боголюбцев или отличалось бы от них. Никон его щадил. Он не мог обойтись без совещаний с царем и его духовником. Единственно, кто ощутил довольно быстро происшедшую перемену, были другие, именно простые протопопы. Раньше, когда Никон наезжал в Москву, он всегда навещал Неронова. Он был со всеми приветлив. Теперь же гордый патриарх принимал своих прежних друзей только на официальной аудиен ции; к тому же он заставлял их ждать, как и всех остальных. Сначала это отношение вызывало лишь неприятное чувство. Добрый Стефан со своим обычным тактом и кротостью поддерживал контакт с патриархом.

Неронов и Аввакум были заняты своими приходами. Оба жили дружно. Аввакум жил на участке Казанского собора [727] ; вскоре он вызвал из Юрьевца свою семью [728] ; может быть, он занял даже на некоторое время дом, расположенный там поблизости, близ Троицы-на-Рву [729] . Он выполнял свои требы в приходе, строй жизни которого был изменен его другом. Этот последний был его духовным отцом и руководителем. Они делили между собой выполнение церковных треб, проповеди и руководство верующими. Разница возраста и согласие, царившее между ними, исключали всякую возможность конфликтов, поэтому необычное присутствие двух протоиереев только усиливало благолепие, духовную высоту и широкую известность церкви, которая была уже одной из самых посещаемых в столице.

Неронов так безгранично доверял своему молодому собрату, что он вскоре предоставил ему полную заботу о своей пастве и получил отпуск, чтобы повидать свои родные места. С ним отправился священник Петр, который был не кто иной, как старший сын праведного Анании; он был незадолго до этого причислен к Казанскому собору [730] . Может быть, туда были причислены еще и другие, что походило до известной степени на создание проповеднического центра внутренней миссии. В Вологде архиепископ Маркел пригласил его к себе и разрешил ему совершать богослужение и проповедовать во всех церквах, которые его оспаривали друг у друга. Он долго пробыл в этом городе, так как ему надо было распространять безупречное отношение к богослужению и проповеди; прихожане очень охотно слушали своего земляка, ставшего знаменитостью в Москве. Затем он отправился на Лом, в скит, где протекали его молодые годы; он совершил службу над мощами блаженного Игнатия и приступил к строи тельству: призвал каменщиков и строителей, начертил планы, передал необходимую сумму денег и уехал обратно лишь после того, как увидел воздвигнутую кирпичную ограду и начатые работы по закладке фундамента каменной церкви, созидаемой в духе того времени. Во всяком случае, Неронов должен был вернуться к концу года [731] .

Этот период времени был для Аввакума оазисом мира и счастья среди пустыни горя. В своем приходе у него было свободное время раскрыть свой дар слова и руководства душами, реализовать дорогие ему идеи. Он распорядился выполнять церковную службу единогласием и не торопясь. Он сам пел песнопения так, как они были написаны, без фиоритур, без искусственно вводимых звуков. Перед глазами у него была подлинная книга хорового пения, переписанная в бытность митрополита Макария, и многие приходили к нему, чтобы списывать ее; часто также «с помощью Божьей» он пел по памяти [732] . Он читал народу творения отцов церкви, комментируя их, как он знал [733] , без риторики, на хорошем русском языке, полном деревенских образов и вольных выражений, вполне понятных всем, с резкой откровенностью, не щадившей ни сильных мира сего, ни слабых. Он говорил с искренностью, не исключавшей подлинного чувства действительности, с изумительным умением сочетая догматы, обряд и этику, с умением извлекать из священных текстов те выводы, которые ему были нужны. Он говорил перед своей паствой в Лопатищах с той же свободой, что и со своими знатными московскими прихожанами [734] . Иногда протопоп Даниил приходил служить в собор, чтобы своим присутствием придать более пышности церковной службе [735] . Толпа все продолжала притекать в Казанский собор. Аввакум страстно любил свой приход, как только может любить его хороший священник. Он любил его так сильно, что, будучи однажды в состоянии получить место в Спасской церкви во дворце, в центре всевозможных почестей, он не выказал ни малейшего желания перейти туда [736] .

Не заискивая у знати милостей, Аввакум, тем не менее, испытывал некоторое очарование, когда посещал знатных людей. Как мог он устоять против некоторого рода удовлетворения, когда царь принимал его, попенка, запросто, слушал его, интересовался его семьей, приходил к нему в его приход. В это время между царем и протопопом зародилась истинная дружба, однако она в дальнейшем не помешает ни тому, ни другому по виноваться тому, что каждый из них будет считать своим долгом; вместе с тем эта дружба будет давать отпор жестокостям политики. Царь Алексей по наговору Никона вышлет, отправит в изгнание, будет мучить Аввакума, но он пошлет к отлученному своих самых близких доверенных лиц, чтобы вымолить у него благословение. Аввакум, претерпев от царя адские муки, простит его с нежностью, исключит его вопреки всякой логике из своих анафем и сохранит к нему самую трогательную привязанность. Как это характерно для душ обоих!

Царевна Ирина, старшая сестра царя, и царица Мария, обе очень сочувствующие кружку боголюбцев, выказывали не меньше внимания знаменитому протоиерею [737] . Через них, так же как и через царского духовника Стефана, он устроил всех своих братьев: Козма и другой, имени которого мы не знаем, были причислены в качестве священников к домашней церкви царицы; Евфимий, младший, туда же в качестве канонарха; Герасим был священником в Благовещенском соборе [738] . Впоследствии, в дни его несчастий, эти обе женщины его не покинут.