Чтение онлайн

Феодосия по-прежнему выполняла свои обязанности при царице Марии. Она унаследовала громадные имения: в мае 1656 года владения Глеба Морозова насчитывали две тысячи семьдесят семь дворов, расположенных в воеводствах Московском, Дмитровском, Угличском, Ярославском, Костромском, Галичском, Алатырском, Арзамасском, а равно на Вятке и в других уездах [1205] . На его землях было восемь тысяч крестьян [1206] , в ее особняке было триста слуг, и богатства ее были оценены в двести или двести пятьдесят тысяч рублей. За ней ухаживала и ее оберегала масса друзей, которых она навещала в возке, украшенном золотом и серебром, запряженном шестью или двенадцатью персидскими лошадьми с цепочками, на которых позвякивали бубенчики, в сопровождении сотни или двух сотен слуг и служанок, которые охраняли ее высокое достоинство.

Но боярыня Морозова была истинной христианкой. Ничто – ни тщеславие окружающего ее светского общества, ни ее сестра, ни ее сын – не могло отвлечь ее от приготовления к смертному часу. В среде, стремившейся прежде всего следовать разным прихотям царя, она никогда не хотела покоряться новым обычаям: она всегда крестилась двумя перстами. Она проводила целые часы за молитвой, проливая слезы, глубоко вздыхала и падала ниц, чтобы вымолить прощение как за свои грехи, так и за грехи других. Под своими роскошными уборами она носила белую власяницу с короткими рукавами, которую, к ее великому неудовольствию, обнаружила у нее ее сноха Анна, жена Бориса Морозова. После богослужения и благочестивого чтения она вся отдавалась заботам о своем большом доме, наказывая одних палкой, поучая других с христианской любовью и терпением. Иногда она бралась за прялку и пряла. Из этой пряжи она ткала и шила своими руками рубахи, которые вечером она, одетая в рубище, раздавала вместе со своей верной Анной Амосовной бедным. Или же, скрывая свое имя, она обходила богадельни и тюрьмы, широко раздавая милостыню деньгами или натурой [1207] .

Боярыня Морозова имела теперь все основания искать общения с Аввакумом, возможно, впрочем, что она была знакома с ним и раньше. Вскоре она сделалась его духовной дочерью, и, конечно, княгиня Евдокия тут же истребовала его к себе и получила ту же милость. Аввакум проводил целые дни в палатах Морозовой [1208] в Георгиевском приходе к северу от Кремля [1209] . Туда приходила княгиня Урусова, приводившая с собой своих детей – Васю, мальчика семи или восьми лет, Настю и Евдокию, совершенно маленьких, но добрых и сострадательных девочек, как и их мать [1210] ; приходила туда и подруга обеих сестер, менее знатного происхождения, но не менее стойкая и добродетельная, Мария Герасимовна, жена славного головы рейтаров Иакинфа Данилова [1211] .

Здесь Аввакум не метал громов, не являл собой ни пророка, ни наставника. К этим женщинам он чувствовал уважение и восхищение. Он ласкал детей, говорил просто о том, что он одобрял и что он порицал, вспоминал свои испытания и случаи, когда он чувствовал, что Провидение непосредственно проявляет себя, чтобы наказать его или наградить; как бы мимоходом вставлял советы и находил в этом обществе одновременно и пользу, и духовный отдых. Все они жадно впитывали каждое его слово и готовы были броситься за него в огонь. Весь дом знал Аввакума: вдова Анна Сидорова, казначей Иван со своей женой Анисьей, домоуправитель Андрей со своей женой Любавой, а также и разные другие: Игнатий Иванов, Анна Соболева, Стефания, Анна Амосовна [1212] . Не делая над собой никаких усилий, он вполне умел держаться на простой ноге как с боярынями, так и с обслуживавшими их людьми. Каждому, соответственно его положению, он назначал определенное правило и давал соответствующий урок, чтобы тот мог спасти свою душу, а в нужном случае и постоять за веру.

Феодосия, Евдокия и Мария составляли для него почти нераздельное триединство. Однако у Феодосии было больше сил и самостоятель ности; она, будучи вдовой, имела больше свободы действия, больше возможностей: помимо воли он привязался к ней сильнее, чем к другим женщинам. Из этих отношений между молодой вдовой, жаждавшей веры и христианской любви, которая знала ранее только любовь старика, и между протопопом, достигшим высокого нравственного уровня, – человеком, отвечавшим всем запросам как сердца, так и ума, человеком, пережившим мученичество и полном истинной горячей веры, – вскоре возникло чувство, пыл которого у обоих был ослаблен только благодаря героической преданности долгу. Можно сравнить эту дружбу, более чем чисто-духовную и, однако, совершенно чистую, развившуюся между духовным отцом и духовной дочерью, только с дружбой, существовавшей между св. епископом Франциском Сальским и праведной вдовой Жанной де Шанталь.

Аввакум поставил себе целью переплавить в чистое серебро, довести до совершенства эту душу, которая доверялась ему. Он не изменил ничего в ее внешней жизни. Император Феодосий так же носил под своей пурпурной мантией власяницу и одновременно выезжал в роскошных колесницах; приготовлял сам себе пищу, переписывал рукописи, трудился для бедных. Но он ободрял ее в отношении исполнения ее послушания и побуждал ее еще шире открывать двери своего дома несчастным и странникам; она служила им, обмывала их раны, ела с ними из одной миски. В особенности же он утверждал ее в старой вере, вооружал ее доводами, побуждал ее принимать участие в спорах; с того времени видели, как она смело выступала против никониан – как мужчин, так и женщин, подобно льву перед лисицами, и доказывала им их ошибки [1213] .

Часто ее противниками были Ртищевы. Ее дядя, старый Михаил Алексеевич, приходил к ней специально, чтобы побудить ее вступить на путь официальной церкви, не расходиться со своими родичами: делай, «как все делают», «крестись тремя перстами!» – говорил он. Сторонница Никона, Анна, распекала ее еще сильнее [1214] . Только один добрый Федор, если он присутствовал при этих спорах, видимо, находил удовольствие слушать доводы обеих сторон и уважал все мнения.

Таковы были круги истинных православных, которые можно было видеть в Москве. Они существовали в разных слоях населения и во всех районах города. Естественно, что члены этих кружков встречались между собой: Афанасий приходил к Морозовой; Федор встречался с Феоктистом [1215] ; Тит Мемнонов жил у попа Дмитрия [1216] , Андрей Самойлов знал Аввакума уже с 1653 года, когда он приходил в Благовещенский собор, чтобы побеседовать со Стефаном Вонифатьевым, и с той поры избрал его своим «другом и советником» [1217] . Таким образом, составилась своего рода община. Московская община находилась в связи и с другими общинами, возникавшими повсюду на Руси. Аввакум, вероятно, вел переписку непосредственно с монахом Григорием, то есть с Нероновым: его отношение к новшествам не было ясно выражено, говорили даже, что он принял «троеперстие» – но протопоп сохранил по отношению к своему старому духовному руководителю неизменную любовь: «А про старцово житье мне не пиши, – сообщил он вскоре одному своему другу, – не досажай мне им: не могут мои уши слышати о нем хульных глагол ни от ангела. (…) Да исправит его Бог, – надеюся!» [1218]

Феоктист вел переписку с Устюгом, где его брат Авраамий бы монахом монастыря св. Архангела Михаила, и в особенности с епископом Александром [1219] . Разве не ценно было иметь близкие связи с членом высшей иерархии, хотя бы лишь только для того, чтобы иметь возможность сдать ему на хранение компрометирующие документы?

У Авраамия, юродивого Христа ради, были влиятельные друзья [1220] , Спиридон Потемкин сохранял дружественные отношения с единоверцами в Смоленске и через своего брата Ефрема имел связи также и с Керженцем и с Нижним. Дьякон Федор принимал суздальского священника Никиту [1221] . У протопопа Михаила сын был в Казани. Иван Трифонов в свое время принес в тюрьму Антонию, бывшему муромскому архимандриту, свитки рукописей, иллюстрированные изображениями перстосложения [1222] . Соловецкий архимандрит Варфоломей провел в 1664 году несколько месяцев в столице. В Соловках находился Никанор: Аввакум ему писал [1223] . Все эти сношения в конечном счете концентрировались вокруг Аввакума. Он поощрял их, давал им ход, снабжал апологетов старой веры текстами, аргументами, вопросами. Брожение умов распространялось по всей Руси.

Существовало ли тут определенное вероучение? Сначала было одно только отрицание: отказ от новшеств, введенных с момента прихода к власти Никона. Осуждение касалось книг, обрядов, обычаев. При этом опирались на многочисленные аргументы: новые книги противоречат друг другу; они основывались не на древних рукописях, но на современных изданиях, искаженных неправославными; Никоновы новшества были внушены либо латинянами, либо современными греками, которые были ничем не лучше; эти новшества прокляты Богом, как это доказывали бедствия, обрушившиеся на Русь, как то: моровая язва, войны, татарские нашествия [1224] , раскол в церкви. Затем следовали частные доводы относительно того или иного пункта: новым «догматам» противопоставляли либо тексты отцов церкви и самые древние книги, написанные на пергамене, либо рассуждения, сводившиеся к тому, что, осуждая старые обряды, тем самым осуждают святых, которые их выполняли; провозглашая трегубую аллилуию, выдумывают четвертое лицо Троицы; поносят памятники старины, где высятся венчающие купола восьмиконечные кресты, а равно имеются иконы, где святые благословляют двумя перстами. Все это было ясно, все было изложено в большом количестве писаний: в письмах Неронова, в «Прениях с греками» Арсения Суханова, в выписках из Стоглава, в трактате Герасима Фирсова о крестном знамении, в словах Спиридона Потемкина, в различных выписках из Св. Писания и отцов церкви, сделанных Аввакумом и Даниилом относительно крестного знамения и поклонов [1225] .

Относительно этого все были согласны. Можно было только умножить количество ошибок, найденных в новых книгах, открыть новые прегрешения Никона, составлять новые собрания выписок. Ученые сторонники старой веры и пользовались этими возможностями. Феоктист и Александр сличали книги; Аввакум во время своего пребывания в Москве также принялся за них. В виду того, что никонианское духовенство приняло для ношения греческую рясу с широкими рукавами, Аввакум нашел тексты, обличающие и это нововведение: «Я посещу князей и сыновей царских и всех одевающихся в одежду иноплеменников», – так написано у пророка Софонии [1226] . Он приказал юродивому Христа ради Федору переписать эти тексты и раздал их: у Андрея Самойлова был этот текст, так же как и выписки из других духовных книг. Так распространялось здравое учение и словом, и писанием [1227] .