Чтение онлайн

Вынести суждение относительно официальной церкви и, следовательно, определить свое отношение к ней было уже более сложным. Теоретически эта церковь потеряла милость Божию, она была во власти дьявола, ее иерархия пала, ее таинства не были благодатными, ее обряды были кощунственными. Аввакум знал, чего ему стоило присутствовать в Тобольске на никонианской обедне. Наставления других духовных наставников московской общины, наверное, не отличались от его поучений. Церковь, таким образом, уже больше не была церковью.

Этими рассуждениями не ограничивались: всем казалось, что наступили времена антихриста. Все признаки пришествия были налицо: число зверя – 666, преследование христиан, отступничество большого количества верующих, лжехристы, всенародные бедствия. Никон слыл, по меньшей мере, предтечей антихриста, и, без сомнения, на его счет ходили разные легенды, склонявшиеся к тому, чтобы подтвердить этот слух. Эти мрачные мысли преследовали Спиридона Потемкина и Афанасия. Аввакум был менее обеспокоен, но совершенно не противоречил им. Если все это было верно, то надо было отвергать решительно все, связанное с антихристом, бежать от него, все должно было быть отвергнуто: священники, рукоположенные Никоном, крещение, совершенное ими, брак, освященный ими, даже все гражданские власти вплоть до самого царя – все это приспешники антихриста. Надо было отпасть от церкви, как это сделал Ефрем Потемкин, уйдя в болота по ту сторону Волги. И тогда приходилось бы слиться с учениками Капитона; строгим верующим угрожала опасность впасть в полное отрицание всего церковного устройства.

И действительно, то религиозное направление, которое уже к 1630–1640 годам приводило умы в состояние великой скорби по отношению как ко всему мирскому, так и к Церкви [1228] , со времени появления Никоновых новшеств лишь утвердилось и распространилось. Капитон, ускользая от всех преследований, все время увеличивал число своих учеников. В середине века он жил на Шоше в Костромском воеводстве; там он управлял группой монахов и мирян, преимущественно молодых людей, живших в разбросанных по району избах; среди них был уже известен некий Вавила. 31 октября царь приказал арестовать его и его приверженцев и послать их на суровое покаяние в Ипатьевский и Богоявленский монастыри, и держать их там впредь до нового распоряжения, особо наблюдая за тем, чтобы они оттуда не убежали [1229] . Эта строгость говорит одновременно об обостренных отношениях, которые существовали между сторонниками церковных новшеств и их противниками, и о той большой опасности, которая грозила ревнителям старой веры.

Однако и на этот раз Капитон ускользнул, и на протяжении всего этого периода, столь полного иными заботами, опасность отошла. Что значила для Никона и его последователей какая-то горстка мужиков в северных лесах? Поэтому движение получило возможность свободно развиваться, понемногу передвигаясь на восток, сосредотачиваясь в основном ближе к Москве, к югу от Волги, между Шуей и Вязниками. Там оно обосновалось крепко. Вот что, согласно одному доносу, происходило там в 1664 году [1230] .

«За рекою де за Клязмою в бору поселились незнаема какие люди, старцы и бельцы, и келии поставили, и в земле норы поделали, и к церкви Божии не ходят, и людем к церкви Божии ходить не велят. И которые у них помирают бес причастия и бес покаяния, и тех у церкви Божии не погребают; а погребают в лесу бес попа сами. И про церкви Божии гово рят, что де от церкви святыня отошла, и называют церкви простыми храминами, и не велят никому к церкви ходить, и причастия приимать не велят. А кто де у них побывает или у кого они побывают в дому и кус хлеба съесть дадут, и те люди все к ним и обратятца, и к церкви Божии не ходят, и отцов духовных ни в чем не слушают, и на покаяния не приходят и с святынею ни с какою к себе в дома не пускают; а кто де к ним с святынею и придет, и они де перехоронятца, из двора уйдут, а к святыни не приходят. А про тое пустыню ведает Вязниковские слободы покровской протопоп Меркурей Григорьев и Благовещенскаго монастыря игумен Моисей. И к тем людям они ходят, и служат они по старым служебником, и церкви святят, и антимисы пришивают к срачицам под индитию. И кто по новым служебником служит, и он игумен и протопоп на исповедь к тем священником ходить не велят. А (в) Введенском девиче монастыре стариц двесте с лишком; и как де он поп Василей служит по новым служебником и на его де неделях нихто не причащаютца из стариц; а товарищ де ево, поп Лев Матвеев, служит по старым служебником, и стар(и)цы де на ево неделях и причащаютца» [1231] .

Ясно, что тут имеется неразрывная связь между тремя довольно различными группами верующих. Осмотрительные монахини, которые, доверяясь только старым обрядам, допускают, однако, к службе официального священника; последовательные сторонники старой веры, порвавшие с новой церковью, но сохранившие втайне алтари, священников и истинные таинства; наконец, люди, совершенно обходящиеся без священнослужителей и без церкви. Эти последние – ученики Капитона: «капитоны», как их скоро будут именовать.

Поскольку старая вера была отвергнута, ее ушедшие в оппозицию приверженцы роковым образом должны были встретиться с принципиальными противниками церкви как таковой. На обширных пространствах, простиравшихся на восток и на север от Москвы, в Суздальской земле, в Вязниках, Муроме, Нижнем Новгороде, Костроме и Вологде [1232] , исключая города и поселения, находившиеся под непосредственным наблюдением воевод, протопопов и архимандритов, завязывались таинственные связи; созывались потайные церковные совещания. Религиозная мысль трудилась над разрешением тревожных проблем, ставших в этот момент особенно трагически-актуальными. То были извечные проблемы борьбы Бога с темной силой, спасения мира, войны Церкви с антихристом. Но прежде всего росла огромная волна морального возмущения, где по очереди оттенки то сливались, то контрастировали друг с другом. Волна эта все нарастала и нарастала.

Все это происходило среди людей или очень простых, или очень экзальтированных. Ибо у людей, отдающих себе отчет в окружающем, у людей, основательно и прочно устроившихся, у людей, живущих в городах, жила, несмотря на все, надежда получить от царя возврат к прежнему благочестию. Практически же создавался некоторый компромисс; от церкви, где были новые обряды, удалялись, группировались вокруг священников, оставшихся верными старой вере, но избегали претворять этот образ действия в категорическое правило. Боярыня Морозова, например, не ставила себе в укор присутствие с царицей на официальных религиозных службах. Остерегались называть благочестивого царя Алексея приспешником антихриста. Кстати сказать, непоследовательность была присуща не одним только старообрядцам; когда в октябре 1664 года Питирим, местоблюститель патриаршего престола, сделавшись новгородским митрополитом, рукополагал в иеромонахи и иеродиаконы тринадцать соловецких монахов, он совершил это, согласно их просьбам, по старым обрядам, и при том без малейшего затруднения [1233] .

Умиротворение было бы вполне возможным, если бы к богослужебным и книжным спорам, которые разделяли приверженцев и противников новшеств, не присоединились две различные точки зрения относительно самой жизни.

Расхождения между Никоном и его противниками в начале были незначительными. Никон вбил себе в голову подражать грекам, его противники также ссылались на греков, исключая греков современных, зараженных ересью. И греки, и русские – у них была ведь одна и та же основа; у них то же чувство непосредственного присутствия высших сил, одно и то же убеждение в ничтожности тела по сравнению с душой; одинаковая вера в силу молитвы, покаяния и одна и та же аскеза. Никон объявлял войну различным привезенным с Запада модам. После своего удаления он обратился к своим преемникам и к царю с упреками, которые порой поразительно напоминали упреки старообрядцев: он также предвидел пришествие антихриста [1234] .

Однако, если антихрист – это не что иное, как отказ от старой русской набожности, то ведь не кто иной, как сам Никон проложил ему путь. Он вел образ жизни, подобающий больше царю, нежели монаху, – а ведь патриарх должен непременно быть монахом [1235] . Думая больше всего о своей личной власти, он не колебался подчинять религиозные требования мирским соображениям: из-за гигиенических соображений он во время моровой язвы запретил исповедовать умирающих; из-за полицейских соображений он запретил исповедовать приговоренных к смерти [1236] .

Во время его патриаршества канонизация, некогда столь частая, а во время существования кружка боголюбцев – столь торжественно проводимая, совершенно прекратилась [1237] . Русскому церковному пению, хотя и испорченному некоторыми злоупотреблениями, но сохранившему строгость и степенность, он предпочел красивость чарующих киевских хоров, со светскими мелодиями, которые, казалось, так и ждали аккомпанемента гуслей [1238] , связанных с размашистым движением рук, покачиванием головы и притоптыванием [1239] . Все это было началом регресса религиозного сознания. Не зависящие от желания патриарха обстоятельства ускорили развитие этого движения. Смоленская кампания, присоединение Малороссии, военные операции, продолжавшиеся на Западе до 1666 года, снова привели москвичей в соприкосновение с польской культурой. Так же, как и в Смутное время, это было сильным увлечением москвичей. Многие не устояли, когда появился такой разительный контраст между требуемой строгостью и всеми мирскими радостями, между порабощением и свободой, между убогим существованием и материальным благосостоянием. Правда, контраст этот был скорее внешний, чем внутренний, но он все же бросался в глаза!