Чтение онлайн

– Дай-то Б-г, чтобы все гладко обошлось.

– А как же иначе, ведь стянута такая силища!

Многие судачат о предстоящем визите государя и намеченных маневрах. Замечают все постороннее. Большинство людей такого калибра: теряются между подробностями, деталями, не видят главного звена в цепи жизни.

Кандыба решил все поставить на свои места: он любит, когда всюду установлен порядок, хотя сам в душе анархист. Требовать привык и с других.

– Военные маневры… Гм! Их специально приспособили к моменту… Главная цель торжеств – открытие памятника Александру II, Царю-освободителю. У нас уже стоит памятник Рюриковичу – Владимиру Святому, будет еще Романову. Да, что я говорю, одному Романову у нас уже поставили, увековечили!

– А с трехсотлетием их дома разве все это не связано? – Бурко не скрывает уверенность: разбирается-то он хорошо в тонкостях политической игры.

– Рановато… Ведь еще два года жить-дожидаться, – заметил Кандыба, больше из желания самоутвердиться, выставить точку зрения противоположную. Так оно и есть!

– Ну и что? В начале прошлого века двухсотлетие не удалось отметить должным образом, помешал Наполеон. И Петру было не до юбилеев: шла война со Швецией.

– Рано все же… Начинать…

– Прицел ясен: триумфально проследовать на виду у всей Европы, провести торжества по всей России.

– Об этом пока что не стоит говорить, всего лишь догадки.

– Но догадки обоснованные! – Но вот он начал петь арию из другой оперы: – Из царствующих домов больше всего повезло Габсбургам: они пятьсот пятьдесят три года владели Священной империей германской нации, правили Испанией сто восемьдесят четыре года, а позже Австрийской империей, а теперь Австро-Венгрией уже сто семь лет.

– Это Габсбурги…

– Валуа владели Францией двести шестьдесят один год, Бурбоны – двести двадцать один год…

– У нас всех грубиянов и хамов называют бурбонами, – в разговор вмешался тип со вздернутым носом и узким лбом.

– Они же двести пять лет держались у власти в Испании и сто семнадцать лет в Неаполитанском королевстве.

– Еще кого?

– Стюарты в Шотландии: двести тридцать два года, а затем в Великобритании – ровно сто лет. Тюдоры там же – сто восемнадцать лет…

– Так что Романовым нечего краснеть, они свое взяли.

– Да, во всей Европе ныне нет более значительной, уважаемой семьи, которой столь же ярко светило будущее. – Опять этот тип. Хорошо, что он монархист, если его слова искренни.

– Прелюбопытнейшая статистика!

Дмитрий подавлен. Он механически смотрит на сцену. Слушает, но почти не слышит музыку, речитатив. Он тяготится театральным представлением – удивительное для него состояние. Вечно страстный театрал! Прежде подобного с ним не случалось: еле хватило выдержки, чтобы дождался антракта! Решает пройтись в фойе: разомнет занемевшие ноги и успокоится. Он резко выделяется в театральной толпе. Ввиду жаркого времени почти вся публика в светлых одеждах, только военные в парадной форме цвета хаки. Богров во фраке выглядит черным пятном.

Во втором антракте Столыпин стоит у рампы, против прохода, в первом ряду. Лицом к залу! Разговаривает с подходящими к нему лицами. Возле него находится Фредерикс, министр императорского двора, а по другую сторону стоит военный министр Сухомлинов.

На беду на пути Дмитрия оказывается Кулябко. Манит пальцем: милок, подойди! Аленский вынужден исполнить. «Что, как?» Сразу видно: сильно нервничает начальник охранного отделения, еле сдерживается. Опасается: Николай Яковлевич может воспользоваться наступившей темнотой и улизнуть от наблюдения. Даже не дослушав до конца разъяснения, предлагает Алейскому срочно вернуться домой, ни на шаг не отлучаться от «гостя».

Ожидать появления жандармов! Начальству, тем более такому высокому, не подобает перечить. Дмитрий вытянулся: исполню! Все? Аленский направился к гардеробу якобы за оставленными вещами. Боковым взглядом заметил: Кулябко стремительно направился к генералу Курлову. Они вместе отошли к телефонной комнате.

Все! Настал его звездный час. Сейчас или… Дмитрий пользуется моментом, когда никто на него не обращает внимание. Через боковой вход он прошмыгнул в зал. Нужно перевести дух… Принял безразличный вид. Что дальше? Подойти к тому человеку, который стоит у рампы в левом проходе? Если он действительно окажется Столыпиным… Стремительно рвутся мысли: изнутри души, летят из пространства? Рука не дрогнет! Не медлить, это его последний шанс! Сейчас или никогда! Больше нельзя откладывать! Для решения несколько мгновений! Ведь нынешней ночью нагрянет полиция в дом и никого не обнаружит! Раскроется фальсификация: грандиозный провал! Скандал! Дело не сделано – провал! Уверен, охрана «злую шутку» не простит! Эти чванливые болваны наделены чрезвычайно чувствительным самолюбием. Действуют прямолинейно, по закону природы: ничтожества не обладают чувством юмора.

Относятся ревностно к любой критике. Не прощают другим оплошностей и ошибок.

Нет чудовищнее самолюбцев, чем ничтожества, и нет никого коварнее и злопамятнее охранников. Особая категория людей, поверивших в свою избранность и возомнивших себя непогрешимыми властителями. Вечно смеется веселее и жизнерадостнее тот, кто смеется последним!

Заключительный, финальный смех! В нем живет одна мысль: «Сейчас!» Тот человек у рампы по идее Столыпин. Пусть спешит жить: остались считаные мгновения. Дмитрий принял беспечный вид. Сейчас! Беззвучный шаг. Безразличный, блуждающий взгляд. Фланирующий молодой человек без дела: вечно навалом их в театре на Крещатике. Спокойная публика театра степенно фланирует в зале и по фойе. Он кажется молодым ловеласом: ему чудом удалось заполучить дефицитный именной билетик: сувенир на всю жизнь.

У каждого человека своя судьба! Он добровольно идет по ней. Может стихийно приволакиваться. Оказывается, часто человек оказывается жертвой неблагоприятного стечения обстоятельств. Час настал! Быть или не быть?! Сейчас? Если удастся… Альтернатива – никогда! Жизнь – пустое! Пусть попользуются беззаботные услугами жизни.

Вот он, рыцарь реакции: самодовольно ухмыляется в пышные усы, ведет праздную беседу. Даже не предполагает, что его ожидает. Правители и политики – люди с извращенной психикой. Особенный этот! Одна или несколько пуль решат судьбу России! Беззаботным, твердым шагом пройдет по залу. Малодушию нет места рядом с решимостью. Охрана, называется: ходи свободно – никакой охраны!

Программкой прикрыл оттопыренный карман, в нем – браунинг! Он опустил голову, опустил глаза книзу: открыта дорога к первым рядам. Порядочки! Сегодня, сейчас… Когда еще представится такой благоприятный случай?

Столыпин стоит высокий, стройный, неподкупный. Беседует с графом Потоцким. Еще долго он будет возвышаться, торжествовать и править! Если не падет, если не разлучить его с жизнью! Это он один убил революцию! Он должен ответить! Один за все! Он хоть когда-то опускает голову? Вздернул нос: не позволит глазам бросить взор на грешную землю и осмотреть округу. Не смотрит под ноги даже при передвижении. Высокомерничает! Спаситель России! Талантливое ничтожество и только! Через несколько мгновений он падет от пуль. Никогда больше не сможет шкодить, спасать кого-то! Пусть жизнь идет своим чередом: самозваные спасительные властители вносят в стихийное течение событий произвол. Властители должны пасть: власть следует уничтожить!

Вот он – Рубикон Дмитрия Богрова! Сделал первый шаг! Рука не дрогнет! Тверже шаг! Не скованный, солдатский, а обычный шаг, беззаботный. Проформовская программка: что в ней написано? Прищурил узкие глаза. Взор направлен поверх голов. Какую новую политическую подлость он замышляет в это мгновение? От него можно всего ожидать: не зря проявил зверскую жестокость, развил изощренный ум.

Семь… девять… Еще с два десятка шагов, больше? Десять… двенадцать… Поворот налево… Тринадцать, четырнадцать… Только бы никто не помешал… Семнадцать, восемнадцать… Уже совсем близко… Двадцать… Не рисковать: стрелять в упор! Двадцать два, еще шаг… С десяток еще шагов… Двадцать четыре… Сердце стучит лихорадочно, вырывается в груди! Двадцать пять… Рука не дрогнет! Подойти ближе, стрелять в упор! Двадцать семь… Не смотрит, автоматически передвигает ноги. Двадцать восемь… Встать напротив: не сбоку, не за спиной! Двадцать девять… Не спешить, аккуратненько! Вот он – идол! Тридцать…