Чтение онлайн

Давая в 1914 г. показания партийной следственной комиссии, Бухарин указал на еще одно обстоятельство, которое заставляло осторожно относиться к иным подозрениям: причиной недоброжелательства могла быть любвеобильная натура Малиновского. Шер знал, например, о романтической истории между женой Чиркина и Малиновским; предметом соперничества Виноградова и Малиновского в Москве была учительница Дорогомиловской школы М. И. Лазарева [176] .

Попробуем подвести итог. Итак, никто из москвичей — потенциальных свидетелей против Малиновского не предпринял в 1910–1912 гг. сколько-нибудь серьезных шагов в связи с появившимися у них сомнениями. И Бухарину и его информаторам имевшиеся тогда данные представлялись косвенными и недостаточными, таковыми они, собственно говоря, и являлись. Ни меньшевики, ни Бухарин вовсе не были убеждены в справедливости подозрений.

Пассивность их может теперь показаться удивительной, но это связано в значительной мере с тем, что, максимально вычленив факты, касающиеся Малиновского, мы отвлеклись от других. Малиновский был не первым и не единственным агентом московской охранки. Известно, что в Москве чуть ли не каждому арестованному по политическому делу предлагалось пополнить их число, — настолько, писал большевик И. И.Скворцов-Степанов, «охранка обнаглела». В 1919 г. он торжествующе вспоминал о «непроходимой глупости» охранников, предполагавших, «будто человек, связанный с революцией полтора десятка лет и занимавший ответственные посты, способен из-за мелких выгод или удобств уничтожить или оплевать все свое прошлое и больше всего — самого себя» [177] . Скворцову-Степанову посчастливилось не дожить до того времени, когда тысячи большевиков, раздавленных сталинской охранкой, оплевывали себя и свое прошлое. Поив царские времена не-все находили в себе силы устоять перед куда более мягким нажимом.

Многочисленная рать провокаторов действовала настолько успешно, что окончательная ликвидация РСДРП представлялась руководству охранки делом вполне реальным и близким [178] . С июня 1907 г. по ноябрь 1910 г. Московская организация РСДРП подвергалась групповым арестам 11 раз. Только в течение 1910 г. в Москве было арестовано свыше 250 членов партии, члены ряда районных комитетов, три состава Исполнительной комиссии МК и Московского областного бюро [179] .

Разгул провокации имел разнообразные последствия. Немалые усилия, предпринимавшиеся, чтобы усовершенствовать конспирацию, обнаружить и обезвредить полицейскую агентуру, то и дело прерывались новыми арестами и неизбежным, вследствие этого, нарушением преемственности партийной работы. В.М.Шулятиков сообщал в одном из писем: «Почти вся работа уходит на поиски провокаторов. Одно время МК не мог даже функционировать.

Два секретаря МК были подозрительными элементами. Такая форма борьбы поглощала много сил» [180] .

Помимо прямого урона и отвлечения сил, распространение провокации не могло не отразиться на взаимоотношениях в партийной среде. Этот момент особо оттеняла в одном из писем Инесса Арманд: «Провокаторство, принявшее такие большие размеры, — ужасное явление, при котором должно быть очень тяжело работать. Мне писали из Москвы, что подозрительность ко всем и каждому развита до мании, — каково вести партийную работу с людьми, которым доверяешь лишь вполовину, которых готов постоянно заподозрить в провокаторстве!» [181] . Известны случаи психических заболеваний на этой почве; в конце 1908 г. признаки мании преследования обнаружились у московского большевика С.Я.Цейтлина [182] .

Так обстояло дело еще до появления в Москве Малиновского, еще до того, как охранка завербовала Полякова, Маракушева, Романова, Поскребухина, Лобова — самых известных московских провокаторов — социал-демократов. Не удивительно, что в 1910–1911 гг. картина не изменилась к лучшему; Бухарин рисовал ее теми же красками, что Шулятиков и Инесса Арманд: «… В то время в Москве была эпидемия шпиономании, которая часто превращала всю нелегальную партийную работу в перманентное следствие. Слухов ходило n+1… Мне лично известен был ряд случаев, чрезвычайно мучительно переживавшихся, когда бывали подозреваемы лица, абсолютно чистые…» [183]

И уже в советское время, на вечере, посвященном памяти И.И.Скворцова-Степанова, когда Бухарину казалось, что все это в далеком прошлом, он повторил: «…Партийная организация разъедалась коррозией провокации… Сколько я могу назвать имен весьма почтенных, уважаемых и ценимых, которые потом сыграли крупную роль в истории нашей партии, на которых было подозрение, что они на службе в охранном отделении. Гнуснейшее было время. Так было всюду напихано провокаторов, что, я помню, со мной произошел такой случай. Будучи выпущенным из тюрьмы, будучи членом комиссии по выявлению провокации, я получил определенную партийную явку, чтобы передать материал, и сдал его в руки человеку, который оказался именно провокатором» [184] . Москва исключением не являлась, так было везде.

Подозрительность была реакцией на многочисленные провалы и аресты. Ее искусно подогревала охранка: настоящие провокаторы, чтобы отвлечь от себя внимание, стремились бросить тень подозрения на других, слухи раздувались и для того, чтобы вызвать панические настроения и бегство из нелегальных организаций. Ряд фактов свидетельствует о том, что эта тактика давала определенный эффект. Так, в январе 1909 г., после захвата полицией строго законспирированной типографии, где печатался нелегальный орган МК РСДРП «Рабочее знамя», безосновательно обвинили в сотрудничестве с охранкой секретаря МК И.В.Орловского (Никифора). Через несколько лет он снова был «разоблачен» — уже в Сибири. Сообщая об этом в 1913 г. большевик А.В.Калинин писал, что «политическая ссылка кроет в себе массу лиц или имеющих или имевших соприкосновение с охранным отделением» [185] .

Понятно, что в сложившихся условиях ответной реакцией со стороны более опытных революционеров, сознававших, насколько разрушительными могут быть последствия шпиономании, было спасительное недоверие к всевозможным слухам, отказ от поспешности в решении человеческих судеб. И даже если подозрения были очень сильны, чаще подозреваемых отстраняли от партийной работы, чем «распубликовывали», то есть прямо объявляли провокаторами в печати.

Проблема защиты от провокации стояла перед РСДРП с момента возникновения. Значение ее для самого существования партии понимали все социал-демократы. Но кристаллизация течений внутри социал-демократии выявила разные подходы к ее решению.

«Расправа с уже уличенными провокаторами совершенно, конечно, не разрешает вопроса или, вернее, разрешает в очень — незначительной степени, как оградить партийные организации от проникновения в них провокаторов. На самом деле, как помешать провокатору вступить в организацию?» — писала И.Арманд. Между тем Ленин продолжал с большой категоричностью повторять тем, кто жаловался на засилье провокаторов, свою излюбленную мысль: «Нужно строить организацию так, чтобы в нее не мог попасть провокатор» [186] . Ленина прежде всего и имела в виду И.Арманд, когда ссылалась на «многих», которые «утверждают, что следует лучше законспирироваться, что после 905 года организации в этом смысле очень распустились». Эта, по ее словам, «очень старая песня» уже не удовлетворяла. Опыт показал, что сами по себе меры организационного порядка не помогают. И.Арманд, трезво взглянувшая на вещи, сделала небольшой шаг вперед: «…Партия, — заметила она, — бессильна уничтожить провокаторство в ее рядах, раз оно становится провокаторством еп masse, потому что причины этого явления вне ее» [187] .

Лидеры «ликвидаторов» предлагали свой рецепт — разрыв с подпольем. Но заманчивая идея открытой рабочей партии при третьеиюньском политическом режиме не выдерживала столкновения с действительностью. Политика царизма в отношении легальных рабочих организаций оставалась преимущественно репрессивной, провокаторы проникали и в эти организации. Чтобы осуществить свои начинания, сторонники легализма сами вынуждены были действовать нелегально. Пример с несостоявшимся меньшевистским съездом профсоюзных работников в 1911 г. в этом смысле показателен.