Чтение онлайн

Вот эту перспективу, когда партия, оставаясь верной революционным целям, будет опираться на легальные организации, и высвечивал, как представлялось Ленину, приход к большевикам Малиновского. Понятно, что впечатление от его облика и манер не могло играть в таком случае существенной роли. Ведь ему доверяли задолго до конференции тысячи рабочих, наблюдавшие «шаг за шагом жизнь и деятельность своего секретаря» [215] (из показаний Ленина в 1917 г.), — могли ли этим похвастать профессиональные революционеры-подпольщики, известные узкому кругу партийцев и мало кому из беспартийных рабочих?

Не приходится удивляться и тому, что Ленин не придал значения словам Малиновского (сказанным «под большим секретом») о том, что ему пришлось жить по чужому паспорту в связи с событиями 1905 года — в этом не было ничего необыкновенного, многие социал-демократы поступали так же; выше уже говорилось, что в подробности Ленин вникать не стал. Не обратил внимания на этот «секрет» и Зиновьев [216] .

Известно, что первые выступления Малиновского в партийной среде не всегда удовлетворяли требовательных слушателей. На Краковском совещании ЦК РСДРП с партийными работниками в конце 1912 г. его речи, как вспоминал А.А.Трояновский, свелись к освещению экономического положения разных категорий рабочих; большого понимания политического положения и широты взглядов он не обнаружил [217] . Выступая после совещания с публичным рефератом в зале Краковского народного университета имени А.Мицкевича, он рассказал о рабочем движении в России, говорил красноречиво, но и здесь от него ожидали более глубокого политического анализа [218] . По-видимому, Ленина это не смущало. Он ценил Малиновского за то, что тот рассказывает о хорошо ему знакомом, рассказывает не стандартно, по-своему, подтверждая, следовательно, тем самым неразрывную связь с рабочим классом. Можно было заслушаться, свидетельствуют Зиновьев и Крупская, когда он рассказывал о быте рабочих, о различиях между питерским и московским рабочими [219] . И, конечно, совсем немаловажно было то, что Малиновский принадлежал к признанному авангарду рабочего класса — к металлистам, к «рабочей интеллигенции».

Мысль о неизбежности появления и в России подлинных рабочих лидеров превратилась к тому времени в общее место социал-демократической агитации. В Петербурге еще в 1905 г. социал-демократы-профессионалы говорили о развитых, начитанных рабочих: «Это будущие русские Бебели» [220] . Сталин не сказал ничего оригинального, когда в 1910 г. закончил прокламацию к 70-летаю Августа Бебеля словами: «Да послужит он примером для нас, русских рабочих, особенно нуждающихся в Бебелях рабочего движения» [221] . И М.Горький восклицал, обращаясь к одному из своих корреспондентов: «Когда, наконец, у нас явятся политиками сами рабочие!» [222] . В свое время отзовисты, критиковавшие рабочих депутатов III Государственной думы за оппортунистическую тактику, объясняли ее тем, что во фракции «нет Бебелей», и призыва-ли отказаться в таком случае от участия в Думе. На это Ленин отвечал: «Бебелем нельзя родиться, Бебелем надо сделаться, Бебели не выходят готовыми, как Минерва из головы Юпитера, а создаются партией и рабочим классом» [223] .

И вот теперь, казалось, у большевиков появился почти сформировавшийся рабочий-парламентарий, обладающий необходимыми для этого качествами. Решение выдвинуть кандидатуру Малиновского на выборах в IV Государственную думу представлялось совершенно естественным (тем более, что о своих шансах пройти в выборщики сообщил Ленину и Зиновьеву он сам). Другая мысль — включить его и в состав ЦК, возможно, утвердилась не сразу. Разговор с Лениным, о котором пишет Орджоникидзе, правдоподобен постольку, поскольку в прежних составах думских социал-демократических фракций еще не было депутатов, которые одновременно являлись бы и членами ЦК РСДРП. Но, видимо, вскоре точка зрения Ленина на этот счет изменилась. Ведь ему было известно, в отличие от большинства делегатов, что вопрос о Малиновском — члене ЦК уже стоял в 1910–1911 гг. И хотя Ленин не намеревался выпускать из своих рук бразды правления, заманчиво было утереть нос меньшевикам, твердившим о самодеятельности рабочих, но не имевшим рабочих среди руководителей своей фракции.

Итак, дело вовсе не в том, что Малиновский с первого взгляда чудесным образом «очаровал» и «покорил» Ленина [224] . Причины выдвижения этого деятеля рабочего движения в большевистской иерархии вполне рационально постижимы. Когда в 1917 г. Ленин предстал перед Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства, объяснение, которое он дал на сей счет, прозвучало даже для тех, кто его допрашивал, убедительно:

«Малиновский явился на конференцию с именем одного из очень видных работников легального движения, про которого немало говорили в меньшевистских кругах, считавших Малиновского своим. Я слышал, что меньшевик Шер называл даже Малиновского «русским Бебелем». Особенно большую популярность Малиновскому не только среди руководителей социал-демократической партии, но и среди широкой рабочей массы создало то, что он был секретарем одного из самых крупных профессиональных союзов, именно: союза металлистов. Выдвинуться среди этой профессии, насчитывавшей много вполне развитых рабочих, приобрести популярность на должности, требовавшей постоянного общения с массой, было нелегко, и потому авторитетность Малиновского казалась всем нам, участникам Пражской конференции, совершенно бесспорной. Когда Малиновский рассказал еще нам, что он сам постепенно, после самых серьезных размышлений и наблюдений переходил от меньшевизма к большевизму, что весной 1911-го года он из-за этого своего перехода имел самое резкое столкновение с виднейшими рабочими-меньшевиками, позвавшими его на одно из наиболее важных и ответственных меньшевистских совещаний, то авторитетность Малиновского еще больше поднялась в глазах всех конферентов…

Малиновский не мог бы пройти ни в ЦК, ни в Государственную думу от нашей партии, если бы не изобразил из себя горячего и убежденного большевика, «собственным опытом» изведавшего всю опасность ликвидаторства в своей долгой легальной работе» [225] .

Сработали в конечном счете два фактора, определившие доверие делегатов к Малиновскому, — реальная его популярность, заслуженная прежде всего работой в Петербурге в 1906–1909 гг., и эволюция взглядов, о которой он заявил на конференции. Никто не мог предположить, что объяснение мотивов его перехода на сторону большевиков заранее отрепетировано под руководством опытного наставника из московской охранки. Но пригодилась и былая слава нефракционного социал-демократа, импонировавшая двум делегатам-плехановцам — Я.Д.Зевину и Д.М.Шварцману; Малиновский убеждал их не колебаться, но делал это, как пишет Зиновьев, «с большим тактом» [226] .

В результате усилий Ленина изменился привычный облик Центрального Комитета, была отброшена традиция выбирать в ЦК только достаточно опытных партийцев-интеллигентов, главным образом, партийных публицистов. Г1а сей раз в ЦК избрали и таких «молодых, рядовых работников», которые, как самокритично выразился Орджоникидзе, «стояли ниже… Малиновского, по крайней мере, по выступлениям». Трое — Малиновский, Шварцман и кооптированный в ЦК заочно Белостоцкий — были рабочими. Когда Орджоникидзе усомнился в том, что сам он до-стоен «заседать наряду с Ильичом», Ленин нашел убедительный для него аргумент: «Вы думаете, что из интеллигенции выйдет толк? А поезжайте, соберите, каждый из вас, хотя бы по десятку рабочих, организуйте, и это будет большое дело». Членам ЦК надлежало, таким образом, быть прежде всего организаторами. Масштабы их деятельности после развала 1907–1911 гг., судя по изложению ленинской мысли в воспоминаниях Орджоникидзе, представлялись Ленину еще довольно скромными («по десятку рабочих»). Все, кроме будущего депутата Малиновского, должны были вести жизнь подпольщиков, профессиональных революционеров, не отступая от ленинской модели партии, — с поправками на «легальные возможности», о которых было сказано выше.

Выступая на заключительном заседании конференции, Ленин выразил радость в связи с тем, что рабочие, опекавшиеся раньше интеллигенцией, выросли и сумели взять партийную работу в свои руки [227] . У делегатов-рабочих эта откровенная лесть нашла благодарный отклик. Завершение конференции отметили пирушкой, делегаты усердно опорожняли бутылки; питерский делегат Залуцкий твердил, подвыпив, что он чистокровный пролетарий и не допустит интеллигенции издеваться над ним… [228] .

Впервые собравшийся новый ЦК поручил Малиновскому вместе с Голощекиным и Орджоникидзе организовать возвращение делегатов в Россию. Лично ему было рекомендовано держаться до выборов в Думу «архиосторожно» [229] .

…В тот год два во многом противоположных по своей направленности события — торжества в честь 100-летия Отечественной войны 1812 года и выборы в IV Государственную думу — одно за другим поглотили внимание жителей Москвы. Общее между ними все же имелось — и там и там шла «борьба за массы». От первого события Малиновский остался в стороне, соблюдая рекомендованную «архиосторожность», хотя Москву изредка посещал, так как там по-прежнему находилась его семья, да и с ротмистром Ивановым нужно было встречаться. Зато покровители Малиновского имели к московским торжествам самое прямое отношение.

Официальная подготовка к юбилею началась давно, еще в первые годы царствования Николая II. Расчет был на то, что подъем патриотических чувств укрепит престиж самодержавия; намеченные празднества (25 и 26 августа на Бородинском поле, с 27 по 30 — в Москве) должны были проходить от начала до конца в присутствии царского семейства. Ожидалось большое стечение любопытствующих — до 100 тыс. человек, говорили об «историческом примирении царя с Москвой» после бесславного начала царствования, ознаменованного Ходынкой, и декабрьского восстания 1905 г.

За проведение торжеств отвечал московский губернатор B. Ф.Джунковский, за безопасность царя — высшие чины Министерства внутренних дел. Все они — министр А.А.Макаров, директор департамента полиции С. П. Белецкий, вице-директор C. Е. Виссарионов — заблаговременно приехали в Москву. По долгу службы они, конечно, знали, что надеяться на всеобщий энтузиазм по случаю юбилея не приходится. Во всяком случае нереально было думать, что напоминанием о народном подвиге столетней давности удастся вытеснить из сознания по крайней мере рабочих боль и гнев, вызванные кровавым подавлением стачки на Ленских приисках. Макаров не мог не знать о возмущении его ответом на запрос в Думе по поводу расстрела: «Так было, и так будет впредь!» Газеты, кроме правых, писали о предстоящем событии в Москве и губернии сдержанно, левые с иронией сообщали об участии в празднествах «потешных» — ученической военизированной организации, субсидируемой правительством, и обращали внимание на громадные затраты — в сравнении с по-прежнему мизерными, по их мнению, ассигнованиями на народное просвещение и здравоохранение [230] .