Чтение онлайн

– Как видите,– сказал он, заключая этим свой рассказ,– с моей стороны не было подано никакого повода к оскорблению, если я погрешил чем-нибудь, то разве... излишней вежливостью.

– Говоря откровенно,– возразил Терентьев,– и в том, что вам угодно называть "излишней вежливостью", я усматриваю только некоторую навязчивость; что же касается вашего письма, то смысл его очевиден и, по-моему, оно понято надлежащим образом.

– Относительно письма мне не приходится спорить: я погорячился и принимаю на себя ответственность за это; но, право, если даже допустить, что я был навязчив, то все-таки поведение Евгении Александровны...

– Извините,– с прежней живостью перебил доктора управляющий,– я не вхожу в оценку ни вашего, ни ее поступка; выразив же просто свое мнение, ограничусь вопросом, чем могу служить вам?

– Согласитесь, Петр Лаврентьевич, что ведь это – пренеприятная история...– еще раз уклонился почему-то Матов от прямого объяснения.

– Так точно; но я тут при чем же? Г-жа Белозерова, конечно, вправе располагать собой, как она хочет,– последовал холодный ответ.

– Мне кажется, что при маленьком участии с вашей стороны дело это легко могло бы принять иной оборот...

– Не догадываюсь,– нетерпеливо пожал плечами Терентьев.

– Если б вы, например, приняли на себя труд убедить Евгению Александровну взять обратно ее неосторожное выражение...– тихо заметил доктор.

– Сколько я знаю г-жу Белозерову,– возразил, помолчав, управляющий,– она не из тех, которые легче убеждаются чужими доводами, нежели собственными, и с этой стороны я решительно не могу предложить вам услуг.

– В таком случае, мне остается только просить вас быть моим секундантом,– окончательно выразил Матов причину своего визита.

– Меня?! – Терентьев удивленно вскинул на него глаза.– Почему же именно меня? Мне меньше, чем кому-нибудь, позволительно принять на себя подобную роль: при тех хороших отношениях, какие существуют между мной и г-жой Белозеровой, я счел бы крайней неделикатностью встать на сторону ее противника – это раз; кроме того, извините, дуэль, по-моему, величайшая глупость, какую только придумал мир...

– Не лучшего мнения и я о ней. Но уж вы, ради бога, выручите меня,– горячо проговорил Лев Николаевич, вставая.– Мне решительно не к кому обратиться больше. Войдите только в мое положение: я здесь проездом, никого не знаю, да, наконец, я думаю, никого бы и не нашел, кроме вас.

Терентьев тоже встал и несколько раз провел у себя по лбу ладонью правой руки.

– Вы, право, ставите меня, доктор, в весьма неприятное положение,– сказал он как-то неопределенно, не то отказываясь, не то принимая предложение.

– Верю от души и хорошо понимаю деликатность вашего отказа; но я все-таки усердно повторяю вам свою просьбу... ради исключительности моего собственного положения,– пояснил Матов, порывисто пожимая ему руку.

Петр Лаврентьевич не совсем охотно принял это пожатие, опять потер себе лоб, находясь в очевидном раздумье.

– Вы ничего не будете иметь против того, если я предварительно переговорю об этом с самой г-жой Белозеровой? – спросил он наконец, как-то добродушно-выразительно останавливая свои серые глаза на собеседнике.

– Сделайте ваше одолжение.

– В таком случае, часа через два я дам вам положительный ответ. Вы остановились, конечно, на станции? – осведомился управляющий.

Матов назвал ему постоялый двор Балашева.

– Найду,– коротко сказал Терентьев и раскланялся.

Отыскав Никиту Петровича в указанной им кузнице, доктор крикнул ему: "Едемте!" – и торопливо вскарабкался на хозяйскую телегу.

– Неуж поспели оглядеть завод в эко коротко время? Скоренько же! – заметил Балашев, трогая вожжами.

– Сегодня управляющий занят, осмотрю в другой раз,– отрывисто пояснил Лев Николаевич.

Он молчал потом почти всю дорогу, изредка только вставляя неохотное слово на вопрос спутника, который наконец и оставил в покое доктора, благоразумно заключив, что "толку, мол, от него не добьешься, што за человек таков есть". Матов, впрочем, и сам не мог бы определить теперь своего настроения; в голове у него роились какие-то странные мысли, возникали какие-то смутные не то догадки, не то предчувствия. Он думал о Белозеровой, думал о Петре Лаврентьевиче, и, чем дольше сосредоточивалось на последнем внимание доктора, тем сложнее и запутаннее становились его торопливые выводы об управляющем.

"Что это за личность? На авантюриста он непохож, на романического любовника – еще того меньше, так какие же могут существовать отношения между ним и Евгенией Александровной? Сам Терентьев сказал, что "хорошие"... Гм! Хорошие!.. Это весьма неопределенно. По-видимому, и общего-то ничего нет у них: один – очевидно, деловой малый, немножко буржуа с американской складкой, крепок и сведущ, как и следует быть такому субъекту; другая – нечто идеальное... Например, это славное страдальческое лицо с огненными глазами... Впрочем, ведь контрасты иногда влекутся взаимно... Да нет! Не может быть... Наконец, разве бы он отнесся так спокойно к этой истории, если б между ними было что-нибудь?.. Но в том-то и дело, что уж слишком подозрительно казалось это спокойствие: хоть бы удивление выразил! А то он, право, выслушал мое объяснение точно так, как выслушал бы меня, вероятно, и завидовский поп, если б я предложил ему отслужить мне напутственный молебен... Да! странно... Страннее всего, однако, то, что я здесь на каждом шагу делаю глупости, глупости и глупости!!!"

Почти такова была, за немногими исключениями, основа дум и выводов Льва Николаевича, пока он ехал обратно. У себя дома, напрасно поджидая довольно долго Терентьева, Матов даже почувствовал что-то вроде ненависти к нему (не разб.), впрочем, дать себе удовлетворительный ответ в этом новом чувстве, не имевшем пока никакой законной причины. Между тем Петр Лаврентьевич, хотя и не через два часа, как назначили раньше, а уже после сумерек, все-таки завернул к доктору с обещанным ответом.

– Я опоздал, извините,– сказал он быстро, входя и здороваясь,– кое-что меня задержало. На вашу просьбу согласен... ради необыкновенной исключительности данного случая и то погрешу против принципа. Был сейчас у секунданта вашей противницы и привез вам ее условия. Вот они.

Терентьеа вынул из кармана исписанный лоскуток бумаги и, заглядывая в него в промежутках речи, отчетливо продолжал:

– Г-жа Белозерова желает, чтобы поединок состоялся завтра ровно в шесть утра, пока спит село. Места я вам не назову теперь, а укажу его в назначенное время, так как вы все равно не знаете здешних окрестностей. Оружие – пистолеты. Если их у вас нет, я могу служить своими. Будет брошен жребий, кто первый должен стрелять, г-жа Белозерова первенства этого не хочет. Выстрелы последуют с места на расстоянии восьми шагов. Промах, даже с обеих сторон, не дает права на возобновление дуэли, и дело после того считается оконченным. Принимаете ли вы эти условия?

– Да, я согласен,– почти безучастно отозвался Матов, хотя в следующее мгновение сердце забило у него непреодолимую тревогу. Он встал и прошелся по комнате с видом человека, не знающего, за что ему теперь приняться.

– Я с удовольствием напился бы у вас чаю, доктор, если это никого не обеспокоит,– сказал вдруг управляющий, пристально и, по-видимому, не без участия следивший за хозяином своими добродушными глазами.

Лев Николаевич мгновенно оживился.

– Распоряжайтесь у меня как дома, Петр Лаврентьевич,– заговорил он самым приветливым тоном.– Мы теперь товарищи, хотя, может быть, и ненадолго, может быть, даже и против вашей воли... Поверьте, что без уважения к вам, на чем бы оно ни основывалось, я, с своей стороны, никогда не позволил бы себе предложить вам ту роль, которая связывает нас на известное время. Так точно. Премного вам обязан! – заключил доктор, несколько горячо пожав обеими руками протянутую ему при последних словах руку гостя.