Чтение онлайн

– Таких утверждений не было. Наоборот, выражалась надежда, что мои дела на родине теперь пойдут хорошо.

– …Корреспондент спрашивает Чухонцева: «Судя по сообщениям печати, в апреле этого года вы встречались с поэтом на Международном конгрессе в США по проблемам мировой литературы. Не было ли это самым первым приглашением к сотрудничеству?» Чухонцев отвечает: «Да, это так. В беседе со мной Иосиф Бродский выразил желание, чтобы его стихи были опубликованы в “Новом мире”. Из тех, что написаны за последние пятнадцать лет».

– Это было не так. Чухонцев спросил меня, как бы я отнесся к тому, что мои стихи напечатают в «Новом мире». Я ответил, что в принципе не возражаю, а дальше действительно поставил условие, чтобы это не были давние стихи.

Можно, конечно, счесть, что в этом случае и я, и Иосиф придрались к мелочи: так ли уж велика разница между «выразил желание» и «в принципе не возражаю»? Однако вспомним, что речь идет не просто о поэте, по каким-то там личным или даже творческим причинам «последние пятнадцать лет живущем в США», но о поэте, побывавшем в ссылке, а затем насильственно принужденном к изгнанию, о поэте с ярко выраженным негативным отношением к «советскому государственному и общественному строю» (если пользоваться формулировками УК), о – в конце-то концов – члене редколлегии и постояннейшем авторе «Континента». Хорошо ли о таком человеке говорить, что он «выразил желание», то есть попросту попросил, чтобы его напечатали? Притом, вероятно, никто Чухонцева за язык не тянул: сумел же он на вопрос о том, как Бродский «отнесся к переменам, происходящим в нашей стране», ответить, ни словом не сказав о пресловутых переменах:

Трудно спорить и с тем, что говорит Чухонцев о самой поэзии Бродского, – не потому, что его суждения бесспорны: они как раз довольно спорны, но в них выражена его личная оценка творчества Бродского.

Однако в заключение интервью Чухонцев говорит следующее:

Что скажет на это автор?

– Вчера, 21 ноября, я послал Чухонцеву телеграмму. По-английски. Я приблизительно перевожу ее текст: «Я категорически возражаю против того, как выбраны стихотворения, предназначенные к публикации в декабрьском выпуске вашего журнала. Я просил бы вас переменить состав в соответствии с пожеланиями, выраженными во время нашего телефонного разговора в этом месяце. В противном случае я просил бы вас оставить эту идею». Примерно так. В общем, я написал, чтобы они или изменили состав, или похерили всю публикацию. Разговаривал я с ним неделю, самое большее дней десять назад, уже после нашего с тобой разговора. Он мне сообщил состав – меня выбор действительно не устраивал. Я сказал: хотя бы выбросьте одно – поставьте другое стихотворение. Он говорит: да нет, никак, это очень трудно.

– Но, может быть, теперь он действительно выполнил твою просьбу, заменил стихотворение и имеет право сказать, что «состав публикации согласован»?

– Нет, не думаю.

Иосиф не хочет или не считает нужным сказать, о каком стихотворении идет речь, и я, не до конца еще превратившись в настырного журналиста, не задаю этого вопроса. Но, похоже, предложенное «на замену» лежит за пределами храбрости завотделом «Нового мира».

– Меня это все озадачивает, – продолжает Бродский. – Что такое? Как говорится, «при живом муже»! Могли хотя бы верстку прислать… («передо мной верстка его стихов», – говорит Чухонцев «Московским новостям».) – Кроме того, они должны бы снестись с моим американским издателем: они же копирайт нарушают – Чухонцев сам это сказал. Издательство бы не возражало, но это же полагается сделать! А теперь вот, говорят, готовятся еще публикации в «Октябре» и в «Неве». И та же история: тот же травоядный выбор. Помнишь, как Анна Андреевна говорила: как ни печатать – они все одинаковые.

Помню, конечно. Помню, как Ахматова в последние годы своей жизни жаждала увидеть напечатанными свои новые стихи, а ее в который раз заставляли составлять «избранное». «Опять “Сероглазый король”, – устало говорила Анна Андреевна, – опять не на ту руку перчатку надела…»

Конечно, можно сказать, что у Иосифа иная ситуация: никаких «избранных» (кроме бесчисленного множества самиздатских списков) у него на родине не издано. Но ежели уж решили подпустить друг к другу поэта и его читателей при посредстве советского типографского станка и ежели поэт к тому же – во славу русской поэзии – как раз сейчас удостоен высшей в мире литературной премии, то почему, в самом деле, не представить его читателям таким, каков он есть сегодня и каким он сам хочет быть услышан на родине?

Стокгольм лежит, как это легко обнаружить на карте, чуть южнее устья Невы и чуть западнее устья Вислы. Последнее замечание связано с пристрастиями не спецкора, но самого лауреата: его связи с Польшей и польской поэзией общеизвестны, а в эти дни ему к тому же привезли оттуда охапку прессы – официальной, включая знаменитый «Пшекруй», по которому все наше поколение училось читать по-польски 8 (что сейчас крайне смешит наших польских друзей), с целой полосой, посвященной Бродскому. С исторической родины прибыл наконец долго ожиданный «Новый мир» с публикацией шести стихотворений, вызвавшей гораздо более неистовые восторги у западной прессы, чем у автора.

В Стокгольме Иосиф действительно был окружен любовью, и, наверно, это помогло ему, с его больным сердцем, выдержать все утомительное великолепие «нобелевской недели».

В Нобелевской лекции, с которой наши читатели уже знакомы, Бродский словно сконцентрировал всё, что имеет сказать, однако вновь и вновь: 8 декабря после лекции, 9-го после спектакля в Драматическом театре (инсценировки ленинградского процесса 1964 года), 11-го после чтения стихов в Доме культуры – ему приходилось отвечать в основном на те же вопросы, на которые он уже дал ответ в тексте лекции (то же происходило и во время многочисленных интервью). Он отвечал терпеливо, вновь и вновь повторяя свои сгущенные, но предельно ясные формулировки. Иногда всё-таки вопросы были выводами из услышанного, а не просьбой заново разъяснить уже и так ясно сказанное. Но и выводы, как оказалось, могут быть полярно противоположными. Об этом свидетельствовали два вопроса, заданные после лекции: «Не кажется ли вам, что ваша критика Запада напоминает солженицынскую?» – и: «Почему это у вас получается, что всё плохо только на Востоке?» На первый вопрос Иосиф ответил: «Да, пожалуй…», – на второй: «Думаю, что вы меня плохо прочитали» (лекцию он читал по-русски, шведский и английский переводы были розданы публике).

Кто слышал, как Бродский читает стихи, тот, взяв в руки текст, сможет приблизительно вообразить, как он читал лекцию. Это была та же его каденция, но без поддержки рифмы и метра полностью опирающаяся на смысловую и синтаксическую структуру текста. Напряженные повышения и падения (перед новым взлетом) голоса и тона с невероятной силой выявляли суть каждой фразы, оборота, слова. Слава Богу, это чтение было записано корреспондентами вещающих на СССР радиостанций и чуть ли не в тот же день пошло в эфир.

Всё это «вокруг да около» не менее важно, чем сама нобелевская церемония, но всё-таки главным днем было 10 декабря. 1700 человек заполнили Концертный зал; король, королева, восемь лауреатов, члены Шведской Академии, Шведской Академии наук, правления Нобелевского фонда сидели на сцене; на балконе над сценой играл Стокгольмский филармонический оркестр под управлением Николаса Клеобери; профессор Ларс Гилленстен, председатель правления Нобелевского фонда, произнес речь, посвященную трехсотлетию публикации ньютоновских «Оснований» – «книги, оказавшей решающее влияние на все области нашей западной культуры». Чередуемое с музыкой, началось вручение премий. Каждый лауреат выслушивал обращенную к нему приветственную речь – Иосифа Бродского приветствовал проф. Стуре Аллен, постоянный секретарь Шведской Академии. И вот король вручил и нашему лауреату нобелевский диплом и медаль – на следующий день фотография этой сцены появилась на первых страницах важнейших стокгольмских газет, а «Свенска дагбладет» дала ее под заголовком «Король и диссидент».

После церемонии вручения в Городском зале состоялся банкет. 1200 человек – мужчины все во фраках; был, правда, один китаец – наверно, дипломат (другому бы не позволили) – в маоистской спецовочке. Советских ни дипломатов, ни журналистов не было, зато было немало эмигрантов.

Не будем описывать банкет, дабы не сбиться на арию «Каким вином нас угощали…», но было, честное слово, очень хорошо. Без дураков. Без чопорности и развязности. С веселым студенческим оркестриком, с серьезным студенческим хором, из рядов которого, впрочем, вырвался солировать пародийный «итальянский тенор». С балом после банкета (ах, как шведы отплясывали!) – и во время бала лучше всего удалось повидаться и поболтать с совсем усталым, но как-то светло расслабившимся, размягченным Иосифом.