Чтение онлайн

– Мы останемся, пока нужны вам с Рэдклиффом, Амелия. Лишь получив его письмо, я полностью осознала, что я – не единственная, кто понёс потерю, и что другие перенесли её с большими смелостью и верой. Простишь ли ты меня за такое дурное поведение?

– Моя дорогая девочка! – Мы обнялись. Отпустив её, я увидела слёзы на глазах, но улыбка была всё той же – прежней и милой.

– У меня хватило времени в нашем долгом путешествии, – продолжила она, – чтобы обдумать собственную слабость и сравнить её с силой духа других. Я вспомнила бесчисленное количество раз, когда ты сталкивалась с опасностью для любимых – те долгие дни прошлой зимой, когда ты считала, что Рэдклифф мёртв[146], или, что ещё хуже, случаи, подобные нынешним, когда ты тревожилась за жизнь Рамзеса…

– Ну, что касается Рамзеса, то к этому привыкаешь, – ответила я, чувствуя, что пришло время поднять настроение. – Я не претендую на мужество в отношении Рамзеса. Паралич и бесчувствие – вот более точное описание.

– Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы быть обманутой твоей скромностью, дорогая Амелия.

– Хм-м. Кажется, что это слово не так уж применимо ко мне. Но лучше забыть горести прошлого в радостях настоящего. Смотри, Эвелина. Твой взгляд художника должен оценить красоту пейзажа – золото скал, изумрудно-зелёный цвет полей. А вот, прямо впереди и справа – узнаёшь знакомые очертания?

– Милая старая «Филы»! – Эвелина захлопала в ладоши. – Но теперь её зовут «Амелия». Рэдклифф говорил нам, что намерен купить её для тебя; в своём эгоистичном горе я не смогла ответить, хотя он, без сомнения, надеялся на иное, но какие счастливые воспоминания навевает её вид! Она была небольшой – всего четыре каюты, насколько я помню. Ты упоминала, что наняла гувернантку для детей...

Я расхохоталась.

– Моя милая Эвелина, не будь такой коварной. Я думала, что вам будет удобнее в отеле, чем в тесных помещениях на борту, но я бы выселила десять гувернанток для тебя с Уолтером, если вы предпочитаете дахабию. Мы отправим мисс Мармадьюк в отель.

Я приняла благодарность и возражения со скромной улыбкой. В действительности я заранее заказала комнату для Гертруды в «Луксоре» и предложила ей начать укладываться.

Когда мы высадились, Селим уже ждал с лошадьми, и я поняла, что Эмерсон с самого начала собирался сразу же вернуться к раскопкам. К тому времени, когда мы прибыли на место, температура начала повышаться, и я с некоторым беспокойством заметила покрасневшее лицо Уолтера и неловкость, с которой он спешился. Следовало убедиться, что он не переусердствовал, иначе захворает и несколько дней будет страдать от последствий солнечного удара.

Я тактично подтолкнула его с Эвелиной к складным стульям и столам, которые поставила под тент из парусной ткани. Эмерсон разворчался по поводу «бессмысленной траты времени», но ненужные неудобства являются формой мученичества, к которому я отношусь без малейшей симпатии. В расчёт требовалось принимать и эффективность. Другой тени не имелось, а солнце находилось в зените, и было очень трудно читать заметки Эмерсона, когда он использовал камень или спину кого-нибудь из рабочих в качестве письменного стола.

Гертруда сидела за столом, ломая голову над последними заметками. (Почерк Эмерсона, даже когда он не использует камень в качестве письменного стола, трудно расшифровать.) Обе кошки растянулись на солнце поблизости, демонстративно игнорируя Гертруду. Нет существа, более способного проявить деликатную грубость, чем кошка, и Бастет старалась изо всех сил грубить Гертруде, несмотря на попытки дамы подкупить её клочками пищи и неуместными комплиментами. Я предупредила Гертруду, чтобы она не называла Бастет «милой киской» и «лапочкой», но она продолжала использовать эти прозвища, к глубокому отвращению Бастет. Правда, никто, даже Гертруда, не стал бы называть «милой киской» Анубиса.

Я представила Гертруду, и кошки в очередной раз подчеркнули оскорбление, подойдя поприветствовать Уолтера и Эвелину.

– Они явно выглядят лучше, – заметила Эвелина, поглаживая Бастет, пока кошка тёрлась о её лодыжки, а Анубис одобрил Уолтера, царапая его ботинки.

– Она позволяет Анубису подойти к ней на пять футов и не плюётся, – ответила я. – Своего рода прогресс, можно сказать.

Наши рабочие, хоть и были трудолюбивы, но не стали возражать против небольшого перерыва. Они собрались вокруг. Я представила каждого по имени, и Эвелина улыбнулась им со своей обычной добротой. Уолтер помнил кое-кого постарше, хотя и не видел их много лет. Особенную радость он проявил при встрече Абдуллой, тряся его руку и обращаясь к нему по-арабски.

– Мне понадобится время, чтобы восстановить прежнюю беглость, – добавил он со смехом. – Я слишком долго изучал мёртвые языки, Абдулла.

– Хорошо, что ты вернулся, – серьёзно ответил Абдулла. – И ситт, твоя жена.

Он удалился, когда появился Рамзес, тянувший за собой неохотно плетущегося Давида. Нельзя сказать, что Давид был в дружеских отношениях со своим дедом; мальчик намного лучше ладил с остальными, особенно с дружелюбным, добродушным кузеном Даудом. Но я знала, что ему не причинит вреда орлиный присмотр Абдуллы.

Его внешний вид заметно улучшился с тех пор, как он пришёл к нам. Большинство ран и порезов зажили. Я подстригла ему волосы и убедила его мыться чаще, чем он считал необходимым. Однако в целом изменения были относительными, и он по-прежнему выглядел довольно трогательно, поскольку лицо Эвелины смягчилось материнской жалостью. Однако она была достаточно мудра, чтобы воздержаться от демонстрации своей жалости. А вместо этого сказала:

– Мне очень приятно с тобой познакомиться, Давид. Если ты друг Рамзеса, то и мой друг.

– Мы кровные братья, – провозгласил Рамзес.

– В самом деле? – воскликнула я. – Чёрт побери, Рамзес...

– Потребовалось совсем небольшое количество жизненно важной жидкости, – перебил Рамзес. И толкнул Давида локтем, очевидно, напоминая ему, что он должен сказать.

Мальчик подпрыгнул. И уставился на Эвелину.

– Добрый день. – Он произносил каждое слово медленно и осторожно. Рамзес одобрительно кивнул, и Давид продолжил: – У вас лицо Ситт Мириам из книги. Она красивая. Она держится... держит? – Он посмотрел на Рамзеса, который был слишком поражён, чтобы подсказать. – Держит, – повторил Давид, – дитя. И так смотрит на него. Добрый день.

Ситт Мириам – это имя, данное египетскими христианами Богородице. Маленькая речь удивила меня не меньше, чем Рамзеса. Я не знала, насколько Эвелина поняла её, но она была явно взволнована. И порывисто протянула руку. Давид взял её и, после минутного колебания, энергично встряхнул.

– Добрый день. Мне очень приятно с вами познакомиться.

Рамзес отвёл его в сторону.

– Господи Всеблагий, – произнёс Эмерсон, глядя им вслед. – Среди нас, кажется, появился льстец. Интересно, какую часть этой изящной речи продиктовал ему Рамзес?