Чтение онлайн

Это было аморально, и кроме того, это нельзя назвать политически дальновидным шагом. Но так делалась политика в 18-м веке, и не только Пруссией. Примечательно то, что в так называемой австрийской войне за наследство, которая послужила причиной внезапного нападения Фридриха, не только подвергшаяся нападению Австрия тотчас же нашла себе союзников, но и напавшая Пруссия: Францию, Баварию и Саксонию. Все они равным образом хотели извлечь выгоду из ослабления в тот момент Австрии. То, что Пруссия использовала эту слабость для неприкрытого грабительства земель, нисколько их не отпугнуло от совместных действий с ней. Явно они в этом не участвовали.

Наоборот, это Фридрих через полтора года с холодной усмешкой снова бросил своих союзников. Именно тогда Австрия была столь сильно осаждена, что поневоле где-то необходимо было дать слабину, и легче всего оказалось первым делом передать Силезию Пруссии. Фридрих, со своей стороны, нашел, что его союзники начали становиться могущественными и отчасти зловещими. Поскольку сам он не хотел от Австрии ничего более, кроме Силезии, то без угрызений совести он нашел себя готовым к сепаратному миру, когда ему не пришлось более оспаривать Силезию — пусть даже только на время. И затем, когда после этой измены Фридриха Австрия снова взяла верх над ослабевшей коалицией, Фридрих вновь столь же хладнокровно, как только что заключал мир, разорвал его и снова развязал войну (1744 год) — ведь победоносная Австрия снова может отнять у него Силезию! — и только лишь для того, чтобы в 1745 году во второй раз нарушить союз, когда Австрия во второй раз уступила Силезию. Война за австрийское наследство закончилась в конце концов в 1748 году, через восемь лет, безрезультатно для всех участников — кроме Пруссии, которая уже тремя годами ранее вышла из войны, обеспечив устройство своих делишек. Французский дипломат тогда заметил разочарованно и остроумно: " Nous avons tous travaill'e pour le roi de Prusse" [37] . Отсюда и происходит это выражение.

Вот так тогда политика и делалась. Без сомнения, силезская политика Фридриха была бессовестной политикой силы, однако бессовестная политика силы была вполне в духе того времени. Это становится еще более отчетливым во время так называемого первого раздела Польши тридцатью двумя годами позже, при которой Пруссия приобрела себе Западную Пруссию. То, что в 1772 году три великих державы в полном согласии и мире договорились просто отрезать подходящие куски от лежавшей между ними более слабой страны, для современного человека звучит просто чудовищно. То, что тогда это так не воспринималось, видно однако уже из того, что на сей раз их было именно три — державы, ринувшиеся за добычей, а не одна, как это было в случае с Силезией. Три державы — Россия, Пруссия и Австрия — нашли свой образ действий явно полностью совпадающим с порядком, и никакая другая страна не нашла это необычным или же возмутительным, чтобы почувствовать необходимость вмешательства. Исходила ли эта идея от России или же от Пруссии — об этом сегодня еще спорят. В любом случае обе они были поспешно едины, и Мария Терезия, австрийская императрица, у которой вначале еще были некоторые угрызения совести, тоже приняла в этом в конце концов участие, чтобы не остаться с пустыми руками. Комментарий Фридриха: "Она плакала, но она взяла".

Весьма характерный комментарий. Фридрих Великий был циником. Он не был бессовестнее прочих политиков своего времени, но он отличался от них тем, что не маскировал свою бессовестность. Наоборот, ему как раз нравилось называть вещи, которые он делал (и которые делали и другие), своими именами — открыто называть самыми отвратительными именами. Трудно сказать, было ли это кокетством или же в некотором роде выражением внутреннего отчаяния от "своего отвратительного ремесла" (снова его собственное выражение). Без сомнения, у него было нечто мефистофельское в характере. Находить ли это отталкивающим или же в определенном смысле даже привлекательным — дело вкуса. Ведь есть же немало читателей "Фауста", которые находят Мефистофеля более симпатичным, чем Фауст, и внутренне ему аплодируют, когда бесконечные метафизические тирады Фауста он циничной остротой низводит до их, как правило, сугубо земной сути. Однако как политик Фридрих со своим мефистофельским цинизмом давал фору своим соперникам, и вместе с его отвагой это почти сломало ему шею в Семилетней войне. Он не был искусным политиком. Его величие было в чем-то другом.

Ранее мы поставили осторожный вопросительный знак за выражением "Гений", которым Вильгельм фон Гумбольдт охарактеризовал Фридриха Великого. Фридрих был остроумен, находчив и многосторонен, обладал не только политическим и военным даром, но и литературным и музыкальным. Но собственно говоря, гением он не был ни в одной из областей, а был скорее высокоодаренным дилетантом в необычном множестве областей. Как малозначительны его в целом вполне почтенные композиции в стиле Баха и его — все же вполне достойные прочтения — письма к Вольтеру, так же мало показал он как политик и стратег "гениальные" глубины взглядов и понимания, а также выверенной безопасной хватки, что отмечают великих людей. Наоборот: Фридрих был, во всяком случае в первой половине своего долгого правления, вновь и вновь явно выраженным авантюристом.

В этот период он приобрел двойную славу успешного государственного деятеля и победоносного полководца. Для немцев более позднейшей прусской империи он представлялся так сказать Бисмарком и Мольтке в одном лице. Но как раз честное сравнение с Бисмарком и Мольтке представляется для Фридриха неблагоприятным. Войны Бисмарка и военные походы Мольтке, что бы ни думать о них, в целом являются шедеврами планирования и осуществления. Бисмарк не начал ни одной войны, не изолировав вначале тщательно противника и не поставив его в положение неправоты. Фридрих во время своих трех силезских войн беспечно сам ставил себя в положение неправого дела; в случае же Семилетней войны он как раз вследствие собственной изоляции безрассудно отважно напал на сильно превосходящие силы коалиции, причем в создании такой ситуации был виноват не кто иной, как он сам. Бисмарк во время каждой войны знал с самого начала, как он с выгодой снова вернется к миру; Фридрих же никогда. Он считал так: "Пусть это прежде начнется".

И каков государственный деятель, таков и полководец. Военные походы Мольтке — это методично просчитанные, тщательно взвешенные операции. Битвы Фридриха, за некоторым исключением, это стратегические импровизации, и нередко отчаянный риск. Это придавало им — когда все проходило гладко — особенный блеск; но не всегда все проходило гладко, и когда дела были плохи, то последствия были ужасающими. После Кунерсдорфа [38] (1759 год) положение Пруссии было едва ли менее отчаянным, чем через 47 лет после битвы под Йеной. Почему государство после одного поражения развалилось, а после другого нет — это интересный вопрос, к которому мы еще вернемся. Личные заслуги Фридриха повинны в этом лишь частично.

И все же пусть даже частично. Титул "Великий" он по праву заслужил лишь в во время длинных и страшных трех последних лет Семилетней войны, но не гениальностью, а силой характера. Что явил Фридрих миру и потомкам в эти годы — это представление чрезвычайной стойкости, гибкости и непоколебимости при полном отсутствии всякой надежды; безграничное стоическое умение переносить тяготы, даже омертвелость души, о которую разбивались все удары судьбы. Этот король, который начал свое правление как легкомысленный "баловень судьбы" (его собственное выражение), в несчастьях показал самообладание индейцев на пыточном столбе. В этом есть его истинное величие. То, что его личные качества в конце концов были вознаграждены спасительным подарком судьбы — сменой правителя на русском троне и сменой союзника, нисколько их не умаляет.

Однако пришло время несколько ближе рассмотреть историю Семилетней войны. Эта война, блистательная жемчужина "Славы Пруссии", настолько раздута позднейшими легендами, что едва можно разглядеть истинный ход ее событий. Немцы 20-го столетия в обеих мировых войнах ориентировались на эту легенду — с печальными последствиями, как мы знаем. Это еще одна причина, по которой следует прояснить, как было на самом деле.

Для начала предыстория. Началу войны предшествовало нечто, что современники назвали "дипломатической революцией", и что было калейдоскопической сменой традиционных союзов. Толчок этому процессу дала Пруссия. Свой захват Силезии она проделала в союзе с Францией — в союзе, в котором, как мы видели, конечно же отсутствует то, что ему подходит, — и с тех пор французско-прусское сотрудничество стало постоянным. В своем политическом завещании 1752 года Фридрих написал: "В особенности с приобретением Силезии наши современные интересы требуют, чтобы мы оставались в союзе с Францией и равным образом со всеми врагами правящего дома Австрии. Силезия и Лотарингия — это две сестры, с которыми вступили в брак более взрослая Пруссия, более юная Франция". Этот союз вынуждает к одинаковой политике. Пруссия не должна равнодушно смотреть, что Франция теряет Эльзас или Лотарингию, и диверсии, которые Пруссия может предпринять в пользу Франции, будут действенны, поскольку они несут войну тотчас же в сердце наследных земель Австрии". Диковинно это читать для тех, кто хочет приписать Пруссии 18-го века т. н. "немецкое призвание", но в качестве политического расчета описанное выше полностью очевидно — пока оно оставалось наряду со старым французско-австрийским соперничеством.

Но однако же оно не осталось: на место прежнего континентального соперничества Франции и Австрии, которое в конце концов существовало больше благодаря традиции, чем из-за по-настоящему актуального противостояния, все более и более заступало новое противостояние между Францией и Англией с весьма злободневными столкновениями интересов в Америке, Канаде и Индии. И эту новую конъюнктуру недооценивал Фридрих, когда в январе 1756 года он заключил союз с Англией — Вестминстерскую конвенцию. Он просчитался дважды: он надеялся, что Англия отвлечет Россию от ее давно существовавшего союза с Австрией, или по крайней мере объявит тем самым ей шах — напрасная надежда; и он рассчитывал, что антагонизм Франции к Австрии останется неодолимым (так же, как Хольштайн через полтора столетия противоречия между Англией и Россией ввел в свои расчеты как неизменную, постоянную величину). Но тем самым он просчитался (как и Хольштайн): Франция обиделась на его союз с Англией. И это дало Австрии шанс похоронить свои старые споры с Францией и со своей стороны теперь вместе с Францией объединиться против Пруссии: вторая "дипломатическая революция" 1756 года.

Австрия никогда не смирилась с потерей Силезии. Даже её союз с Россией служил подготовке предстоящего обратного завоевания. Новый тройственный союз Австрия-Франция-Россия мог еще больше послужить её целям: возврат Пруссии в границы маркграфства Бранденбург; разделение остальных её владений между союзниками. Нельзя сказать, что эта постановка цели в свете подавляющего преимущества большой коалиции было нереалистичной; также нельзя сказать, что она выпадала из рамок политики силы того столетия. Почему бы не разделить Пруссию так же, как позже это было сделано с Польшей?