Чтение онлайн

Это была чистая случайность, что последний магистр Ордена, реформировавший и секуляризировавший Орденское государство, был Гогенцоллерном. До этого они не имели совершенно никаких дел с Орденом. Также совершенно неверно, что правивший в то время в Бранденбурге Гогенцоллерн, Иоахим I, приложил руку к прусской сделке своего родственника, неожиданно открывшей этой семье столь поразительные перспективы. Напротив, Иоахим I был ожесточенным противником Реформации и он был тесно связан со своим братом, архиепископом Магдебурга и Майнца и пресловутым патроном продажи индульгенций. Что делал их кузен в Пруссии, они глубоко не одобряли, и маркграф Бранденбурга должен был сначала умереть, прежде чем Гогенцоллерны смогли использовать свой неожиданный прусский шанс. Разумеется, потом они занялись этим основательно. Иоахим II не только провел Реформацию теперь и в Бранденбурге, действуя при этом против своих истинных религиозных убеждений; после смерти старого Альбрехта Прусского в 1568 году он добился с большими хлопотами и со многими уступками совместного владения этого прусского наследства с польским королем и женил в придачу — осторожность прежде всего — двух своих сыновей на дочерях "слабоумного" Альбрехта Фридриха, герцога Пруссии. Однако тот прожил, против всех ожиданий, очень долго — он "правил" еще целых пятьдесят лет. Только лишь правнук Иоахима II дожил до окончательного открытия наследства, и когда Бранденбург и Пруссия в конце концов оказались в руках одних и тех же Гогенцоллернов, был уже 1618 год.

Мы рассказываем все это очень быстро, поскольку для современного читателя частности этой княжеской семейной политики поистине совершенно неинтересны. Но при этом не следует забывать, насколько медленно (как ползущая улитка) происходило все в действительности. 1415 год — Гогенцоллерны в Бранденбурге; 1466 год — Орденское государство под владычеством Польши; 1525 год — Гогенцоллерн, герцог Пруссии, вассал Польши; 1568 год — совместное ленное владение Пруссии Гогенцоллернами Бранденбурга; 1618 год — открытие наследства. Это все читается в один миг и задним числом воспринимается как запланированные остановки на предварительно проложенном пути, который ведет прямо к прусскому государству Гогенцоллернов. Однако проходили столетия и между каждой станцией жили и умирали целые поколения, совершенно не представляя, какой будет следующая остановка, будет ли она вообще и как все пойдет дальше. В действительности каждый раз все могло пойти совершенно по-другому. Более поздние легенды династии Гогенцоллернов представляли дело таким образом, как будто бы этот род, руководствуясь предвидением, в течение столетий сознательно и дальновидно работал над созданием будущей Пруссии, "закладывал её основы", и даже школьники нашего столетия столь основательно изучали судьбы Немецкого Ордена и годы правления бранденбургских курфюрстов, как будто бы речь шла о Старом и Новом Заветах их государственности. В действительности же курфюрсты Бранденбурга 15 и 16 веков, не говоря уже о рыцарях Ордена 13 и 14 веков, все до одного были бы крайне удивлены, если бы им рассказали, что они работали над созданием будущей Пруссии, и необходимо было сочетаться множеству случайностям, чтобы бранденбургский курфюрст одновременно стал прусским герцогом. Случайная, произвольная и никак не убедительная история возникновения прусского государства прилепилась к нему, как подарок проклятия от злой феи, положенный в колыбель. Пруссия не должна была, так сказать, брать этот подарок, этого не должно было происходить. В отличие от других европейских государств она всегда мысленно разъединялась на свои составные части и в течение всей своей жизни как государство вынуждена была перебарщивать в государственной воле к жизни и в военной энергии самоутверждения, чтобы нивелировать этот изъян рождения.

Фридрих Великий, который был не создателем легенд, а скорее их разрушителем, написал в своих "Мемуарах Бранденбургской династии", что история этого правящего рода стала интересной, лишь начиная с Иоганна Сигизмунда. Однако вовсе не из-за личных качеств этого курфюрста. Он не был сколько-нибудь значительным правителем. Правил он лишь одиннадцать лет, с 1608 по 1619 год, прежде срока полностью разрушил свое здоровье чревоугодием и пьянством, и уже на протяжении многих лет был практически неспособным к правлению, прежде чем умер в возрасте 47 лет. Но при этом жадном до наслаждений князе эпохи барокко реализовались оба больших ожидания наследования, которые непомерно увеличили его область правления и дали ему перспективы на будущее: в 1609 году княжество Юлих [10] на западе, которое еще долго оставалось оспариваемым, а Бранденбург неожиданно впутало в политику западных держав Франции и Голландии; а в 1618 — собственно прусское наследство на Востоке, с которым он вступил на поле столкновения сил и конфликтов Швеции и Польши. Огромный прирост территории, но на ней, как на основе, основывались совершенно новые политические притязания и угрозы. Можно сказать, что с этим свалившимся на голову наследством династия Гогенцоллернов поневоле перешла в разряд великих, что потом стало определять жизненный стиль государства Пруссия.

Известным же стал вообще лишь племянник Иоганна Сигизмунда. Его сын, особенно болезненный и робкий правитель, был озабочен совсем иными проблемами: 1618 год — когда установилась личная уния между Бранденбургом и Пруссией, был также и годом, когда разразилась Тридцатилетняя война. А во время Тридцатилетней войны Бранденбург год за годом был настолько основательно опустошен [11] , что можно было сомневаться в его восстановлении: шведами и императорскими войсками, между которыми беспомощно колебался курфюрст, и в конце концов даже его собственными войсками, которые он навербовал в период величайшей необходимости, но которым не мог платить, так что они, неспособные прогнать чужеземные войска, вместо того стали третьим бедствием для страны. Но отдаленная Пруссия от войны стала до некоторой степени лучше, а во времена после войны стала преимущественным центром земель Гогенцоллернов и базой для их возрождения. А по Вестфальскому миру Гогенцоллернам в конце концов удалось стать победителями в войне, несмотря на все беды, перенесенные их землями, и с двух точек зрения: крах императорской власти сделал их в империи, как и всех остальных князей, практически суверенными (но не в Пруссии, которая оставалась под верховенством Польши); и кроме того, они получили новые, важные земли: на востоке Померанию и Каммин [12] , на западе области бывших епископатов Минден и Хальберштадт, а также они обосновали претензии на епископат в Магдебурге. С 1648 года владения Гогенцоллернов были весьма существенными, на одном уровне с Виттельсбахами, Веттинами [13] и Вельфами [14] , но все-таки еще не с Габсбургами. Но они состояли из пяти географически отделенных земельных массивов, двух больших и трех более мелких, и только Магдебург граничил непосредственно с Бранденбургом. Когда властелин одной из своих земель желал побывать в другой, он вынужден был путешествовать через чужие области. Кроме того, их земли ни в коей мере не образовывали единого государственного образования, а напротив, было семь или восемь разделенных владений, объединенных лишь персональной унией. Их властелин не носил одну корону, а добрых полдюжины шляп: он был маркграфом Бранденбурга, герцогом Пруссии, герцогом Померании, герцогом Магдебурга и Клеве, графом рейнской марки, князем Минден, князем Хальберштадта. Каждое из этих княжеств имело свои собственные учреждения и привилегии, в определенном смысле свои собственные конституции, в каждом правитель встречал разное внутреннее сопротивление и разные ограничения своей власти, и все они желали по старому управляться своим собственным сословиями.

Задача, которая вытекала для князя из такой ситуации, была ясной. Он должен был по возможности объединить свои оторванные друг от друга владения, то есть каким-то образом заполучить или покорить разделяющие области; и он должен был из разнообразных владений создать общее государство, причем одно собственно и было предпосылкой для другого: ведь без общего государства отсутствовала внешняя сила для политики объединения земель; а без успешной политики объединения земель отсутствовала внутренняя сила для обуздания раздирающих в разные стороны особых интересов. Поистине нечеловеческая, попросту невыполнимая двойная задача!

Человек, который приступил к ее выполнению и во время почти пятидесятилетнего правления беспрестанно ей занимался, вошел в историю под именем "Великого Курфюрста", и он поистине заслужил это почетное имя: его жизнь и его деяния были великими. Но когда, исходя из этого, его начинают восхвалять как собственно основателя Пруссии, то это будет преувеличением. Ведь Великий Курфюрст за свою долгую жизнь, полную неслыханных героических усилий, достиг очень немногого: собственно, только одного — суверенитета в Пруссии (Восточной Пруссии), освобождения этой страны от польского владычества (1660 год). Разумеется, это достижение, завоеванное и достигнутое в долгой, кровопролитной шведско-польской войне, после двойной смены союзников, при его последователях стало расцениваться как проявление исключительной политической дальновидности.

Но кроме этого история Великого Курфюрста Фридриха Вильгельма, история почти непрерывной внутренней и внешней борьбы, удивительно бесплодна. Она напоминает о муках Сизифа и Тантала [15] — каждый раз затащенный на гору тяжелый камень снова скатывается вниз, каждый раз желанный и почти достижимый глоток в последний момент снова уходит от жаждущих губ. Например, Переднюю Померанию (Vorpommern), срочно требовавшееся соединительное звено между Бранденбургом и Задней Померанией-Каммин (Hinterpommern / Cammin), курфюрст завоевывал дважды и дважды был вынужден отдать. И так же обстояло дело с другими территориальными притязаниями: территория Великого Курфюрста при его смерти в 1688 году была практически такой же, как и за сорок лет до этого, и это после бесконечных войн, военных походов, выигранных и проигранных сражений, отважных подвигов и расчетливых перемен союзников, от которых может закружиться голова.

Великий Курфюрст предстает перед потомками в апофеозе своей славы в образе конной скульптуры Андреаса Шлютера, два с половиной столетия стоявшей на тогдашнем Лангенбрюке, а в настоящее время стоящей перед замком Шарлоттенбург: триумфальный римский император гордо скачет по поверженным и в оковах бессильным врагам, которые вынуждены украшать цоколь его памятника. Статуя Шлютера величественна как произведение искусства, но как историческое свидетельство фальшива до смешного. Фридрих Вильгельм никогда в своей жизни не был триумфатором, он всегда сам был скованным, бессильным протестующим; в его никогда не ослабевавшем протесте и состоит его величие. Его врагами или союзниками (его постоянная перемена союзников была, как уже сказано, просто головокружительна) всегда были самые сильные: Франция и Голландия, порой также и сам император, на западе Швеция, а на востоке — Польша. То, что он вообще принимал участие в их большой игре и в их делах, и притом постоянно, и постоянно маневрировал между державами, может произвести впечатление. В этом есть нечто поразительное, даже величественное, в этом есть отвага, да, импонирующее нахальство. При условии, что это нахальство было обусловлено (если хотите: предначертано) государственными интересами; но государственными интересами еще не существующего в действительности государства, которое лишь должно было ещё возникнуть в результате в определенной степени авантюристической политики Великого Курфюрста.

Фридрих Вильгельм был политиком, не чуждым предвидений. Он не только проводил большую державную политику без наличия у себя фактической силы, но он даже построил небольшой флот и заполучил африканскую колонию. Он не хотел ни в чем уступать новым морским державам. Его реалистичный внук, который затем впервые стал настоящим архитектором прусского государства, снова все это продал. Результатом воинственной и величественно продуманной — можно также злорадно сказать: одержимой манией величия — внешней политики Фридриха Вильгельма почти ничего не стало. Да, результативность — под вопросом; удивления достойно, что вообще все не закончилось катастрофой. После победы Бранденбурга под Фербеллином (1675 год) над шведами, которые тогда считались лучшими солдатами в Европе, в европейских дворах и среди публицистов для обозначения бранденбуржца в употребление вошло определение "Великий Курфюрст", в котором было уважение, но также и некоторая ирония: ибо курфюрст в действительности не был великим, и "Великий Курфюрст" звучало немного как "Большой Карлик" [16] . Так и оставалось на протяжении всей его жизни.

Как снаружи, так и внутри. Великий Курфюрст приложил огромные усилия, чтобы из своих несоприкасающихся земель создать одно государство, но во внутренних делах он сделал лишь одно: небольшое постоянное войско (сначала 6 000, под конец 28 000 человек), вместе с повышением налогов, которые потребовались ему, чтобы платить солдатам. Но какой ценой! Указ Бранденбургского ландтага от 1653 года делал юнкеров (прусских помещиков) маленькими королями в их поместьях с правом собственного суда и полицейского принуждения, что на деле выглядело еще хуже. Когда мы выше назвали Великого Курфюрста закованным в кандалы, то имели в виду кандалы, которые ему повсеместно накладывали его "сословия" — прежде всего его земельная аристократия, — и которые он всю свою жизнь пытался порвать, как Гулливер оковы лилипутов. Эта борьба никогда не прекращалась. Самыми упрямыми аристократами были восточнопрусские, издавна привыкшие вместе со своими польскими товарищами по сословию устраивать заговоры против своих властителей. В 1679 году курфюрст — уже под конец своей жизни и правления — одного из них, полковника фон Калькштайн, арестовал в Варшаве, вывез в Пруссию и обезглавил в Мемеле: тиранический акт, который, однако, меньше всего свидетельствует о тиранической заносчивости курфюрста, а больше о его отчаянии вечно обманываемого правителя. Его последователи тоже в целом не выиграли борьбу королевской власти против аристократии. Они в конце концов уладили споры миром, и Пруссия всегда оставалась помещичьим государством [17] . Об этом позже будет подробно сказано. Равным образом мы оставим на потом иммиграционную политику Великого Курфюрста, которой он основал действенную прусскую традицию.

Однако основать Пруссию, бранденбургско-прусское великое государство, ему как раз не удалось, хотя он без сомнения был первый, кто ясно представлял себе это будущее государство. Он был Моисеем, который видел обетованную страну, но не мог в нее войти. Его геркулесовы усилия — из бессилия создать силу — в конце концов остались безрезультатными: в этом была его трагедия. Его сын и наследник начал по-другому.

Прусско-немецкие историки плохо относились к этому сыну и наследнику, Фридриху — первому прусскому королю; возможно чересчур плохо. Иногда возникало чувство, что им прямо-таки неприятно изображать столь негероического короля в качестве создателя и первого обладателя прусской короны. Он не был героическим королем. Но у него были другие хорошие качества властелина — качества, которые в настоящее время собственно даже выше ценятся, чем героизм. Он был образованным человеком, и у него был образованный двор, что ранее в его суровых колониальных землях не очень-то было заметно. То, что его столица получила прозвище "Афины на Шпрее" (возможно сначала с некоторым оттенком иронии) — его заслуга. Он украсил Берлин своими первыми знаменитыми постройками — Замок, Арсенал, Замок Шарлоттенбург; он основал Академию искусств и Академию (сначала "Общество"") наук, он покровительствовал Шлютеру, а интеллектуальная королева протежировала Лейбница. Правда, Фридрих был расточителен. Его сын и наследник, который позже в качестве короля делал все совершенно иначе, чем его отец, называл его двор "самым сумасбродным предприятием в мире". Но одно все же выступало на передний план при "сумасбродном предприятии" Фридриха: совсем уж неблагородным его расточительство не было.