Чтение онлайн

— Только не вздумай лезть целоваться, — предостерегает меня шутливо, отчего теперь я улыбаюсь искренне, и забывает о сигарете, лишь чудом не уронив ее на землю.

Дергается, ловко ухватив отраву за фильтр, и приподнимает уголки губ, с легкостью возвращаясь в свое привычное амплуа. Пусть и на пару минут, но становится прежним: беззаботным, с задорным огоньком в глазах. И от этого еще печальней. Больно осознавать, что мои проблемы задели этого человека, в какой-то степени разрушив и его.

Внезапно поднявшийся ветер подхватывает в воздух прибитую к земле пыль, и я отступаю назад, в попытке спастись от летящего в лицо песка. Жалею, что освободила прическу от десятка шпилек, и, порывшись в сумочке, вслепую сооружаю гульку на своей макушке, не слишком то переживая о ее качестве. Какая разница, как я выгляжу? Славка видел меня разной, так что испугать его потекшей тушью и множеством «петухов» на голове мне вряд ли когда-то удастся.

— Я просто хотела, чтобы ты знал: я признательна тебе за все, что ты для меня делаешь, — покончив с непослушными прядями, поправляю пояс плаща на своей талии, и как завороженная слежу за тем, как мужчина подносит к губам сигарету.

Выпускает дым, сосредоточенно вглядываясь в серую стену за моей спиной, и чем больше никотина попадает в его организм, тем больше расслабляются плечи, сглаживаются морщинки в уголках глаз, почти бесследно исчезает глубокая борозда на переносице, возникающая всегда, когда Слава напряженно думает.

Неужели это так помогает? Табак, пропитанный вредными смолами, действительно, способен облегчить душевную боль и пусть на время, но все-таки успокоить нервы?

— Брось, — голос Лисицкого выводит меня из оцепенения.

Спокойно отмахивается от надоедливого шмеля, кружащего над нашими головами, и продолжает дымить, явно не понимая, как значимо для меня его присутствие.

— Ты единственный, кто остался рядом. И я это очень ценю.

— Правда? — теперь вскидывает на меня свой взор, нервно передернув плечами, и отворачивается, выдыхая табачные пары в сторону. — Я предал тебя не меньше, чем Громов. Так что не возводи меня в лик святых.

Бычок не долетает до урны. Все еще тлеет на грязном асфальте, пока мужчина бредет к парковке. Знаю, что он корит себя за случившееся: за то, что не остановил меня на том чертовом банкете, когда я пожирала глазами своего партнера по танцам, не ведая, что в голове Гоши нет места для мыслей о неприметной Лизе Волковой. А что уж говорить о сердце? Жалеет, что не открыл мне глаза, когда я, пребывая в своих розовых мечтах, выводила закорючку в книге регистрации браков, и вряд ли когда-то простит себя зато, что не пошел против друга, когда узнал о его связи с бывшей невестой.

— Я не виню тебя, Слава, — устраиваюсь на сиденье, и закрываю глаза, больше не в силах сопротивляться отяжелевшим векам. Не он виноват в том, что мы с Игорем не сумели сохранить семью, не он развлекался с любовницей за моей спиной, а потом заваливал меня подарками, желая приглушить голос совести, в наличие которой, если быть честной, я до сих пор сомневаюсь. Не он выставил меня на улицу с одним чемоданом, вдогонку изваляв в грязи мои чувства, и, уж точно не он спрятал от меня детей, тоска по которым ежесекундно прожигает душу.

— А зря. Я давно мог положить конец этому фарсу, и, возможно, сейчас тебе не пришлось бы в одиночку разгребать последствия.

— А я не одна, — касаюсь его руки, замершей на рычаге автоматической коробки передач, и разворачиваюсь вполоборота, больше всего на свете мечтая избавить его от мук совести.

Как бы он себя ни винил, обижаться на него я не могу. Не могу позволить себе возненавидеть еще и его, иначе просто умру от холода, сковавшего мое сердце.

В мире много несправедливости и боюсь, нам не хватит всей жизни, чтобы сочувствовать каждому, кто впадает в немилость фортуны. Кто-то теряет родителей, кто-то расстается с финансами, кто-то прощается с друзьями, а кто-то, как я, просто не сумел заслужить любви собственного супруга. И, как бы печально это не прозвучало, спасти всех и каждого — непосильная задача для человечества.

— Давай договоримся, — крепче сжимаю пальцы на мужской руке, и укладываюсь щекой на мягкую спинку. — Хватит разговоров о Громове. Сегодня их итак было предостаточно, чтобы меня начало воротить лишь от одного звука его имени. Как твоя поездка?

— Отлично. Подписал контракт, присмотрел здание под филиал, так что на конец сентября запланировал открытие, — водитель, наконец, расслабляется, или очень умело делает вид, что сумел прогнать из головы тревожные мысли.

Сворачивает на шоссе, намереваясь отвезти меня куда угодно, лишь бы не в затхлую коммуналку, за спокойную жизнь в которой мне приходиться бороться изо дня в день, и пускается в разговоры о делах.

Не хочу его останавливать. Пусть мчится, куда ему вздумается, ведь в тепле салона, я все-таки выдыхаю, впервые за этот день ощущая себя в безопасности — нет сотен пар глаз, миллиона невидимых зрителей, а я — простая женщина, решившая хоть на краткий миг позволить себя расслабиться.

— Выходи с понедельника, — доносится до меня мужской голос, и я усиленно моргаю, стараясь прогнать дремоту. — Чем раньше приступишь к работе, тем скорее вернешься к нормальной жизни. Хватит уже себя мучить.

— Не думаю, что от меня будет толк…

— А я не думаю, что сидение в четырех стенах идет тебе на пользу. Ты вообще спишь? — обеспокоенно окинув взглядом мою фигуру, за это время ставшую угловатой от потерянного веса, Слава заезжает в неизвестный мне двор.

— Периодически, — и сама знаю, что мой голос звучит неуверенно, ведь здоровый сон остался в моей прошлой жизни.

Отдыхаю урывками, когда сосед перестает бренчать на фортепиано, глухая на одноухо соседка, наконец, вырубает свой ламповый телевизор, семейная пара, занимающая комнату в конце заваленного коридора, опустошает запасы спиртного и прекращает выяснение отношений, а дворовые коты разбегаются по округе в поисках сговорчивой подружки. И то проваливаюсь в забытье лишь тогда, когда просто не остается сил на мысли о детях и жалость к самой себе.

— Куда ты меня привез?

— Хочу кое-что тебе показать. Так что выходи, — бросает, и, смерив меня долгим тяжелым взглядом, выбирается наружу, пуская в салон звуки городской жизни: сигналы машин, смех ребятни, пение паренька под гитару, устроившегося на скамейке и окруженного компанией подростков.

***

Я еще не вошла внутрь, не успела спросить для чего вообще стою здесь, на этой недавно выкрашенной в теплый бежевый цвет лестничной клетке, а беспокойство уже захватило меня в тиски, заставляя нервно оглядываться, запоминая малейшую деталь помещения. Разноцветный коврик под дверью тринадцатой квартиры, кем-то прилепленный к металлической двери смайлик, рядом с железным номерком с цифрой «четырнадцать», живые цветы на высоком подоконнике пролетом ниже…

— Заходи, осматривайся, — отвлекает меня от моего занятия Лисицкий, уже распахнувший передо мной двери со вкусом обставленного жилья.

По крайней мере, прихожая, выполненная в светлых тонах, намекает именно на это: яркий бирюзовый пуфик в углу, рядом с ним высокий комод молочного цвета, встроенный шкаф во всю стену, куда, как я полагаю, гости должны прятать свою верхнюю одежду, и миниатюрные репродукции неизвестных художников, хаотично развешанные на нежно — голубой стене. Наверное, краска.