Чтение онлайн

— Это повод для переживаний? Она могла выйти в магазин, встречаться с подругой в кафе…

— Но вместо этого проводила время с мужчиной, — отмахнувшись от догадок, свекровь устало вздыхает. — Лиза больше года не садилась за руль, поэтому в город ее сопровождал шофер. Именно от него мой сын узнал, что она не впервые отлучается из дома, оставляя детей на няньку.

Бред. Не стану отрицать, что проводила эти часы с Лисицким, но обвинять нас в запретной связи до невозможности глупо. Кожей чувствую, как выжидательно Филипп взирает на меня из-под стекол ультрамариновых очков, и все же решаю не дожидаться очевидного вопроса.

— Нет, — машинально качаю головой, но не порываюсь поднять своих глаз: все так же изучаю свои пальцы, позволяя волосам укрыть пылающие щеки своей непроницаемой ширмой. — Слава мой… — осекаюсь. Кто он? Я теперь и не знаю.

— Нас связывали лишь деловые отношения. Я на него работала.

— Ну, конечно! Знаем мы, каким местом ты так усердно трудилась! Прос…

— Не забывайтесь! — прежде, чем она успевает договорить, Филипп пригвождает Эвелину к дивану своим возмущенным взглядом. — Мы на федеральном канале. Ваш муж об этом не знал? — обращается уже ко мне, оставляя без внимания народную артистку, и устраивает свою руку на спинке позади меня.

— Нет.

Мой муж не знал много. Потому что однажды, даже у самого понимающего, доверчивого человека заканчиваются ресурсы, иссекают запасы терпения и собственные желания, наконец, выходят на первый план. Моей страстной мечтой стало избавление. Избавление от вновь предавшего меня человека, который продолжал бы из года в год играть в семью, удовлетворяя свои потребности на стороне. Ведь Яна была права — ее хотят, и порой это влечение так нестерпимо, что для своих любовных утех Игорь не брезгуют использовать наше брачное ложе…

Яну я обманула. Потеряла покой, и, к собственному стыду, нет-нет да подносила к лицу брошенную мужем рубашку, всякий раз переживая, что найду на его одежде следы ее возращения — духи, отпечаток помады или черный волос…

Это унизительно, страшно, и до ужаса обидно — инспектировать гардероб мужчины, который априори должен принадлежать лишь мне, не подпуская к пуговицам на своей деловой сорочки чужие пальцы.

Возможно, мне стоило ему признаться, рассказать о своем столкновении с его любовницей, но тот страх, что жил внутри, не давал мне решиться на отчаянный шаг. Я боялась найти в глазах Гоши подтверждение собственным переживаниям, боялась понять, что для него давно уже не секрет, что эта жгучая брюнетка решила его добиться, или, что в разы хуже, уже прошла половину пути, не поленившись освоить узел нью-классик, в завязывании которого теперь практикуется на его шеи.

Наверное, это и стало моей роковой ошибкой — я слишком долго оттягивала момент истины, и теперь была совершенно не готова к вторжению реальности в мой иллюзорный мир: любовь либо есть, либо остается непостижимой мечтой, осуществление которой от меня совсем не зависит…

— Девочки готовы, — слышу, как Нина Алексеевна останавливается в дверях моей спальни, но и не думаю вставать с пола, продолжая сидеть на коленях у прикроватной тумбы. Наверное, моя бледность заставляет женщину так нахмуриться? — Вам плохо?

Очень. Моя находка до сих пор холодит ладонь, а грудь сдавливают рыдания, давать волю которым нельзя, ведь за стеной меня ждут две пятимесячные малышки. Запускаю руку в прическу, взбивая пряди одеревеневшими пальцами, и устраиваю локоть на стоящем рядом со мной чемодане — встать я сейчас не смогу.

— Нина, — шепчу, с трудом подавляя ком в горле, и отворачиваюсь к окну, не желая делать старушку свидетельницей своего горя. — Погуляйте одни. Самолет меня измотал.

Одновременно с тем, как женщина прикрывает за собой дверь, чемодан под весом моего тела отъезжает в сторону, с грохотом опрокидываясь набок. И именно этот хлопок срывает петли со всех замков, что я наложила на собственное сердце — слезы жгут кожу, а ладонь саднит от впившейся в плоть застежки серьги, которую я случайно обнаружила на полу. Чертова дождевая капля, смотревшаяся идеально на ухе Яны, которая с таким садизмом проворачивала острый клинок, вонзившийся в мою грудь, настраивая меня на неминуемый конец моей спокойной семейной жизни…

Плачу, потеряв счет времени, и чем больше соленых дорожек полосуют мои щеки, смывая макияж с загорелого лица, тем больше презрение к собственному мужу затапливает мою душу. Он привел ее в дом! Уложил на мою постель, предусмотрительно сослав семью на недельный отдых на лазурном берегу… Срывал протяжные стоны с ее раскрасневшихся губ на моих простынях, а потом с такой легкостью врал о тоске, что поселилась у него в груди с нашим отъездом.

Наверное, Яна повеселилась наутро, вспоминая, с какой горячностью я отстаивала свое место в жизни Громова…

***

Игорь

Домой я мчу на полной скорости. Затянувшееся совещание совета директоров помешало мне встретить жену в аэропорту, и последний час дался мне особенно тяжело. Раздражал окружающих, нервно отстукивая концом ручки по столу в конференц-зале, и, не выдержав, нагло оборвал финансового директора, больше тридцати минут демонстрирующего графики на интерактивной доске.

Плевать мне на наши доходы, когда дочки, которых я не видел целую неделю, сейчас гуляют на заднем дворе семейного особняка. Хочу к ним, хочу обнять Лизу, разлука с которой оказалась невыносимой, хочу взять на руки Катю, хочу вдохнуть аромат детского шампуня, исходящий от причудливых кудряшек Насти…

— Я дома! — кричу с порога, быстро избавляясь от обуви, и на ходу расстегиваю пальто, перебросив шарф через лестничные перилла. Слышу детские голоса из гостиной и иду прямо туда, так широко улыбаясь, что у меня немеют скулы.

— А вот и папа! — Нина Алексеевна, держащая на руках младшую, тут же протягивает мне малышку, посмеиваясь над тем, с каким пылом я покрываю поцелуями ее нежные румяные щеки.

— Какая ты стала большая!

— Ну, скажете! За неделю сильно не вырастешь, — поправляя кофточку на притихшей Настене, с жадностью впивающейся двумя зубами в резиновую игрушку, подтрунивает надо мной няня, и, заметив, что я уже бегаю глазами по комнате в поисках супруги, добавляет:

— Елизавета Борисовна в спальне. У нее разболелась голова. Вы же знаете, как она боится летать.

Знаю. Поэтому вовсе не удивляюсь, когда нахожу ее спящей в любимом кресле, у окна, в которое до сих пор пробиваются яркие лучи послеполуденного солнца. Присаживаюсь на корточки, наслаждаясь ее мирным сопением, и завожу за ухо мягкую прядь, и сам пугаясь, когда женщина, дернувшись, вжимается в спинку.

— Это всего лишь я, — касаюсь ее губ, слегка солоноватых и отчего-то не реагирующий на мой поцелуй, и отстраняюсь, удивленно изучая ее лицо.

Бледная. Как я мог этого не заметить? Дотрагиваюсь до ее лба ладонью, желая убедиться, что она здорова, но от того, что вижу сейчас в ее глазах, мне становится не по себе…

— Все нормально, — руку мою отводит, стягивая с ног плед, и как-то вымучено улыбается, награждая меня тяжелым взглядом.

Не ведаю я, о чем она думает. Почему принимается разглядывать стену, вместо того, чтобы обвить мою шею руками и, наконец, дать мне насладиться ее цветочным ароматом… Да и не знай я, как тяжело ей даются перелеты, решил бы что эта женщина, что сейчас обнимает себя за плечи, ни один час ревела, в конечном итоге забывшись спасительным сном.