Чтение онлайн

— Кому ты звонишь? — испуганно тянусь к мобильному мужа, но через мгновенье уже благодарно выдыхаю, осознав, что сдавать меня в больницу за отсутствие аппетита никто не станет.

За неполные шесть месяцев беременности, там я побывала дважды, и если быть честной, свой первый раз я почти не помню. Наверняка знаю только одно: единственное, что меня волновало на тот момент — отец, похороны которого я пропустила, оставаясь прикованной к больничной койке гинекологического отделения. Пока в меня литрами вливали капельницы, родственники бросали горсти замерзшей земли на его гроб. Прощались, орошая слезами лакированное дерево, в то время, как мой гинеколог стращал и без того разбитого человека возможностью потерять единственное, что заставляет меня по утрам просыпаться — детей.

Так что врачей я теперь боюсь, как огня. Ничего хорошего их сдержанный тон, статичная поза с прямой осанкой и ледяные руки, касающиеся плеча в попытке утешить, мне не принесли. Один разбил вдребезги мои надежды на счастливый исход, исполосовал мой и без того неидеальный мир своим режущим по живому известием о смерти папы, другой по сей день выбивает почву из-под моих ног, размахивая перед носом плохими анализами.

— Пора начинать выходить из дома, — мягко отчитывает Игорь, заставляя меня задрожать, когда подушечка большого пальца начинает поглаживать мою ладошку.

Косится на окно, наверняка намекая, что даже погода буквально трубит об этом, маня жителей Столицы жарким солнцем, позеленевшими улицами и тридцатиградусной отметкой термометра.

— Я помогаю Арсену в саду и часто читаю в беседке…

— Неубедительно, — муж качает головой, оставляя мои пальцы замерзать, когда той же рукой, что дарил мне ласку, приводит в беспорядок свои слегка отросшие волосы. — Не хочешь со мной, возьми Таню. Пройдитесь по магазинам или сходите в кино. Жизнь ведь не закончилась, Лизка. Я знаю, что терять отца нелегко, но своим затворничеством лучше ты никому не сделаешь. Уж я-то знаю.

— Но и покупки не восполнят мне горечь утраты.

— Зато немного отвлекут от грустных мыслей.

— Глупости, — решаюсь попробовать дурно пахнущую смесь сушеных трав, но даже глоток мне дается с большим трудом — сахар, щедро брошенный мной в эту бурду, положения не спасает… Отставляю чашку, так и не притронувшись к сырникам, оставив без внимания фрукты и любимое печенье, которое Игорь с завидной периодичностью насыпает в цветную конфетницу, и устало растираю поясницу — ем через силу, а талия неумолимо раздается…

— Гоша, — окрикиваю мужа, заставая его в дверях, и на чем свет стоит ругаю себя за сомнения.

Он ведь мой муж! И дальше ходить по дому, словно мы с ним соседи по коммуналке просто-напросто глупо. Я ведь решила попробовать, так почему бы не облегчить ему задачу? Перестать снедать себя мыслями о его затяжном романе и не ради детей, нет, ради себя, дать второй шанс нашей семейной жизни. Он ведь мне нужен, особенно сейчас, когда все так стремительно катится под откос.

— Я согласна на парк. И мороженое, — улыбаюсь, немного смущенно, словно это не простая прогулка, а наше первое свидание. — Только пообещай, что не станешь причитать, если одним я не ограничусь.

***

Игорь

— Как ты пережил смерть отца? — кусает подтаявший пломбир, и, сняв солнечные очки, цепляет на голову соломенную шляпу, нагоняющую тень на ее пылающие от жары щеки.

— Мой способ не подойдет замужней беременной женщине, — отвечаю, стараясь не нарушить данное ей обещание, и просто не смотрю на то, с какой жадностью жена доедает четвертое по счету мороженое. Оставляю комментарии при себе, боясь омрачить этот день своим недовольным пыхтением, и уповаю на случай — надеюсь, удача будет на нашей стороне, и от такого количества пломбира Лиза не сляжет с ангиной.

— Ты делал что-то непристойное?

— Ну, — кручу в руках пачку сигарет, и даже порываюсь достать одну, но вовремя бросив взгляд на ту, что сидит рядом, благоразумно засовываю ее обратно. Пожалуй, отказаться от них все же придется.

— Мне понадобилось много алкоголя, и если честно, за те вещи, что я вытворял под его воздействием, мне до сих пор стыдно.

А еще мне была необходима Яна. Но знать об этом супруге не обязательно.

Лиза кивает, поправляет поля огромной шляпы и машинально поглаживает живот, разглядывая резвящуюся на площадке ребятню. О чем она думает сейчас? Возможно, как и я, гадает, чьи глаза будут у наших дочерей или станут ли их волосы причудливо завиваться на кончиках…

— Ты размышлял над именами? — бросая в урну обертку от ванильного рожка, жена, не отвлекаясь от обозрения детской горки, на ощупь отыскивает бутылку с минеральной водой, спрятанную от солнца в ее вместительной сумке.

— Да, — поворачиваюсь и, заметив каплю пломбира на женской щеке, стираю пятно большим пальцем.

Страшно. Всегда боюсь до нее дотрагиваться — в ее глазах я изменщик, и от мысли, что каждое мое прикосновение заставляет ее вспоминать, как этими же руками я исследовал тело Яны, мне становится не по себе.

— Как насчет Юли и Насти? Или, может быть, хочешь назвать одну в честь своей мамы?

Не дернулась. Не вздрогнула, как это часто бывало, когда я задевал ее рукой или невзначай дотрагивался до волос, которые так и манили меня запустить в них пальцы. От этого даже духота не кажется такой невыносимой — внутри полыхает пожар, мгновенно вспыхнувший от такой незначительной мелочи, и летний зной не идет ни в какое сравнения с тем огнем, что сейчас распирает мою грудь.

— Нина, — Лиза произносит вслух, словно пробует на вкус такое сочетание букв и, притихнув, погружается в себя, как мне кажется, на целую вечность.

— Нет уж, а то решишь и свою не обделять, а иметь в семье еще одну Эвелину я морально пока не готова.

И я ее понимаю. Мне и самому одной хватает с лихвой.

— Мне нравится имя Катя. В детстве всех кукол так называла, — подставляет лицо легкому ветерку, и, запрокинув голову, придерживает шляпу на своей макушке. Спокойная, так похожа на себя прежнюю, что у меня спирает дыхание от ее красоты. И как я раньше не замечал, насколько она прекрасна? Эта ее улыбка, открытая, но в то же время загадочная, пушистые ресницы, настолько длинные, что отбрасывают тени на порозовевшие скулы…

— Мы можем их поделить, — поворачивается, и тут же заливается смехом, осознав, насколько странно это звучит. — В смысле, ты назовешь одну, а я вторую.

Тону во взгляде ее серых глаз, которые касаются души, заставляя ее совершить кульбит и воспарить к облакам, и не могу больше ни о чем думать, кроме как о желании отмотать время назад и никогда не доводить наш брак до того, что мы имеем сегодня. Хочу говорить с ней обо всем, что только придет в голову, как делал это прежде, хочу, чтобы эти не выплаканные слезы, что нет-нет да туманят ее взор, канули в небытие, уступив место счастливому блеску, подобному тому, что я вижу сейчас, когда она немного отвлекается от своего горя, спасаясь тоннами сладостей.