Чтение онлайн

— Андор, я рядом! — заявила она, и в её голосе не было ни паники, ни суеты. Была та же стальная решимость, что и у брата, но облачённая в форму действия, а не оцепенения.

Людмила, не отрывая рук от моего живота и не глядя на новоприбывшую, рявкнула коротко и ясно, как отдавала команды на поле боя:

— Василис, уведи его. Сейчас же. Он тут как слон в посудной лавке, только мешает. Дышать не даёт.

Василиса даже бровью не повела. Она просто кивнула, словно получила самый ожидаемый приказ, и решительно направилась к брату.

— Пошли, — сказала она ему, хватая его за локоть. Её хватка была твёрдой, не оставляющей пространства для возражений.

Андор на мгновение сопротивлялся, его взгляд был прикован ко мне, полный немого вопроса и боли.

— Я... — начал он.

— Ты ничего, — отрезала Василиса, применяя силу и разворачивая его к выходу. — Твоя работа — быть там, когда всё кончится, и носить её на руках. А здесь — работа Людмилы. Не мешай профессионалу.

И она буквально вытолкала его из спальни. Дверь захлопнулась, и в комнате воцарилась странная, почти мирная тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием и деловитым ворчанием Людмилы.

— Вот, — облегчённо выдохнула акушерка. — Теперь можно и рожать начинать. Спокойно, без лишних глаз.

Схватки нарастали с какой-то бешеной, нечеловеческой скоростью. Волны боли накатывали одна за другой, почти не давая передышки. Казалось, только закончилась одна, как уже подкатывала следующая, еще сильнее, еще неумолимее. Я вцепилась в простыни, пытаясь не кричать, но сдавленный стон все же вырвался из груди.

Людмила, не прекращая своих манипуляций, хрипло прошептала, и в её голосе сквозь привычную грубоватость пробивалась странная, суровая нежность:

— Ну, деточка... Двойня — это тебе не шутки. А еще и от дракона... Энергии тут на двоих, да какая! — Она вытерла мой лоб прохладной влажной тряпицей. — Но мы справимся. Мы постараемся, да? Ты держись. Силы у тебя — хоть отбавляй, я вижу.

Её слова, такие простые и лишенные всякого пафоса, стали тем якорем, за который можно было ухватиться в этом водовороте боли. Она не обещала, что будет легко. Она просто констатировала факт: будет тяжело, но мы — здесь, и мы — вместе. И это "мы" включало теперь и меня, и её, и двух наших малышей, рвущихся навстречу жизни.

Всё произошло в одно мгновение. Боль и давление достигли такого пика, что мой организм, доведённый до предела, инстинктивно рванулся к своей истинной сути. Моя форма проявилась с новой, дикой силой. Воздух затрепетал, и с хрустящим, почти костным звуком, который отозвался эхом в самой моей сути, из копчика вырвался ЧЕТВЁРТЫЙ хвост. Он был таким же золотистым и пушистым, но ощущался иначе — более плотным, заряженным, будто в него перетекла вся моя боль, превращаясь в чистую, необузданную энергию. Это было не просто рождение. Это было преображение.

Людмила, увидев это, не ахнула. Её глаза лишь сузились, оценивая новый фактор. Но сейчас было не до удивления.

— Вижу, силы прибавилось! — рявкнула она, и в её голосе прозвучало одобрение. — Не зевай теперь! Тужься, деточка, тужься! Пора! Дай им дорогу!

И я, чувствуя, как этот новый, четвертый хвост пульсирует в такт схваткам, отдавая мне свою мощь, собрала всю свою волю в кулак и послушалась. Я вскрикнула — не от боли, а от этого ослепительного, всесокрушающего прорыва, когда всё внутри напряглось и вытолкнуло наружу новую жизнь. И в тот же миг, сквозь туман собственного напряжения, я почувствовала его.

Резкий, как удар кинжала, всплеск абсолютного, животного ужаса. Андор. Он стоял где-то там, за дверью, и его страх был настолько сильным, что на секунду перекрыл всё — и боль, и усилия. Он не видел четвёртого хвоста. Он не видел моей силы. Он услышал мой крик. И для его драконьей сути, для его одержимости защитой, этот звук был хуже любой физической угрозы. В нём не было гнева, лишь леденящая душу беспомощность.

Но Людмила была тут как тут.

— Не на него внимание, роженица! — её голос прозвучал как щелчок кнута, возвращая меня в реальность. — Он свою работу сделал, теперь твоя очередь! Тужься!

И я, стиснув зубы, послала ему через нашу связь короткий, ясный импульс — не боли, а решимости. Чтобы он знал. Чтобы он понял. Всё в порядке. Я справляюсь. И вот — первый крик. Пронзительный, чистый, оглушительный в своей жизненной силе. Он разрезал напряжённую тишину комнаты, и японяла— он услышал.

За дверью раздался оглушительный рык, не ярости, а нетерпения, смешанного с облегчением. Онрвалсявнутрь, я чувствовала его мощь, бьющуюся о сдерживающую хватку Василисы, как волна о скалу.

— Мальчик, — объявила Людмила, и её голос прозвучал устало, но с торжеством. Она быстро обтерла кроху и завернула его в тёплую пелёнку.

И тут же в моей груди, в самой глубине души, где жила наша связь, отозвалось низкое, могучее эхо. Не слово, а сама суть, первозданное осознание: Драко. Наследник. Продолжение его крови, его силы.

Я, всё ещё лежа в поту и изнеможении, слабо улыбнулась и прошептала, глядя на маленький свёрточек в руках акушерки:

— Драко.

И где-то за дверью, услышав это сквозь дерево и камень, Андор замер, и его яростное напряжение сменилось чем-то другим — благоговейным, всепоглощающим трепетом.

— Ещё одно усилие, девочка, последний рывок! — скомандовала Людмила, и я, собрав остатки сил, повиновалась.

И новый крик наполнил комнату — не такой пронзительный, как первый, но более требовательный и звонкий, словно маленький колокольчик, заявляющий о своих правах на этот мир.

Алисия.

Имя вспыхнуло в моём сознании с такой же ясностью, как когда-то «Драко». Я выдохнула его, едва слышно, утопая в волне облегчения:

— Алисия...

И в тот же миг я почувствовала, как любовь Андора, до этого сдерживаемая за дверью, подобно воде за дамбой, хлынула в нашу связь. Она перетекала в меня тёплым, живительным потоком, смывая остатки боли и страха. Он рвался не просто войти, он рвалсяподдержать,окутать, принять в своё сердце всех нас сразу — меня, нашего сына и нашу дочь.

Пока Галина, помощница Людмилы, укутывала и обмывала малышей, я лежала уставшая, совершенно разбитая, но невероятно лёгкая. Я впитывала этот миг, это новое время, новую эру нашей жизни, что началась здесь и сейчас, в этой комнате, наполненной криками наших детей.

Василиса, видя, что самое страшное позади, наконец отпустила его. Дверь с грохотом распахнулась, и он ворвался в комнату. Не как ректор, не как могущественный дракон, а как муж и отец, с глазами, полными такого смятения, любви и трепета, что у меня снова выступили слёзы на глазах.