Прыжок в ледяное отчаяние
Шрифт:
— Вы, простите, себе или своему мужу претензии предъявляете? По поводу телевизионного контента? — не моргнув глазом, мило поинтересовалась Шатова.
— Я перечисляю то, что жрут с жадностью наши с вами соотечественники! — хлопнула рукой по столу Набросова.
— Наши с вами соотечественники жрут, как вы ласково заметили, то, что им подают большие теленачальники. Только почему они решили, что это удобоваримо для огромной и все еще живой страны — малопонятно. Видать, «страшно далеки они от народа», — Люша, закинув ногу на ногу, застучала ноготками об стол.
Набросова махом допила остатки коньяка и вперила тяжелый взгляд в сыщицу, которой стоило немалых усилий не отвести глаз и принять вызов.
— Послать тебя надо было еще тогда. Вместе с твоим народом. Мне плевать, слышишь?! Плевать на мертвую Михайлову, ее живых и мертвых родственников, на все это твое мышиное расследование. С Останкинской башни пле-вать!
— Кажется, мы не переходили на «ты», — спокойно заметила Люша, скрещивая на груди руки.
— А давай перейдем! — Набросова взялась за портсигар.
— Хорошо, — тряхнула головой Шатова и, потупясь, заговорила «следовательским» тоном. — У тебя было соглашение с Викторией? Ты обещала ей безбедное существование в обмен на полный разрыв отношений Михайловой с твоим мужем. К делу подключила дочку с ее срочно созданной фирмочкой. Не удивлюсь, если никаких «Братьев» больше нет в помине, а Анастасия загорает на пляже в Майами, забыв о рекламе, телевидении и вообще… о холодной и неуютной банановой республике.
Самое сложное в этом монологе для Шатовой оказалось «тыканье». Люша догадывалась, что последние лет двадцать пять к Марии Александровне так панибратски могли обращаться лишь близкие родственники. Но маленькой сыщице требовалось железобетонно держать удар, и она его держала, чувствуя испарину на спине и дрожание в коленках. Задачу «выдавливать из себя раба» она никогда еще не претворяла в жизнь так плодотворно и успешно.
От изумления взгляд Набросовой стал трезвее и настороженнее.
Она долго молчала, вставляя сигарету в мундштук, медленно прикуривала, водила пальцем по краю пепельницы. Наконец, зыркнув с интересом на Люшу, заговорила тихо:
— Михайлова собиралась уехать из страны. Насовсем. Ей требовалось обеспечить себе и своему избраннику безбедное существование, возможно, обзавестись необременительным бизнесом. «Хотите забыть обо мне? Помогите», — сказала она тогда в больнице.
Набросова вдруг хрипло расхохоталась, демонстрируя безупречные имплантаты.
— Ты знаешь, что эта кобра всю жизнь мечтала заниматься художественными переводами? — Мария Александровна махнула рукой официанту.
— Коньяк повторить. Моей подруге двойной эспрессо и сок. Любишь манго? Я только его пью.
Видимо, она привыкла обращаться с людьми, как с давними и преданными подчиненными.
Люша, подавившись слюной, кивнула. Кажется, испарина стала высыхать.
— Она уверяла меня, что мечтает в покое и любви заниматься прозой. Комфорт с климатом, видимо, играли не последнюю роль, — скривилась в улыбке бизнес-леди.
— А куда и с кем она собиралась уехать?
— Ну-у, милочка моя, это уже были необсуждаемые детали.
— Но вы поняли, что речь шла не о муже?
Набросова пожала плечиком, стряхнув столбик пепла.
— Конечно. Такие страсти-мордасти. Она горела, как человек, исполненный решимости на преступление. — Мария Александровна взяла принесенный бокал коньяка, пригубила его и, прищурившись, стала изучать «подругу».
Люша задумалась.
— Да, это объясняет все. Как просто. Я знаю, кто убийца. Я знаю! — Шатова с торжеством посмотрела на Набросову.
— Как мало надо человеку для счастья, — хмыкнула теленачальница, которую развозило на глазах. — А вообще ты молодец! Борец-народоволец. Но мне надо отлучиться.
Мария Александровна поднялась. Люшин порыв помочь — препроводить в дамскую комнату — прервала категоричным движением руки.
— Я в порядке. Сейчас вызову водителя. Хочешь — кофе пей, хочешь — в милицию свою беги. Разговор окончен. Показаний официальных давать не буду. Никогда! — покачнувшись, дама двинулась в глубь темного пространства кафе.
«…ее сердце вместило в один миг столько страдания, что мне не вымолить прощения вовек. Ни в этой жизни, ни в той. Впрочем, адова опухоль уже начала заполнять сердце. С этой тянущей болью приходится ходить, засыпать, работать, есть с аппетитом и даже вроде бы радоваться — внучке, домашнему уюту, свежему ветру… Свыкаться с тоской. Притерпливаться. Но… один звук, малая, незначительная интонация или запах — необъяснимо знакомый, напомнит о Лизе, отзовется мукой непереносимой, покаянной. И прервется дыхание, безумие бросится в голову, проявится рыком, конвульсией, поиском выхода — куда угодно. Хоть в бездну — прыжком. Но слабое, мерзкое нутро мурлычет: ничего не изменить. Губить себя бессмысленно, преступно — подумай о Маргоше. Кто поднимет ее в этом обабившемся мире? Твои слабые герои? Толя, Валя, Олег… Опомнись! Сопротивляйся, иди, закусив удила, тяни повозку. Дай себе возможность быть тем, кем мечтается. И с тем, кто нужен больше жизни. Признайся — больше…»
Влад не мог оторваться от распечатанных листков михайловского дневника. Он читал и перечитывал их накануне вечером, ночью — проснувшись, за завтраком, пока Наташа не убрала ледяную овсянку из-под носа и не всунула, насильно, бутерброд. И сейчас Влад читал, пользуясь затянувшимся ожиданием свидетеля — Виталия Купцова.
Быстров, сидящий рядом, на пассажирском сиденье загорайловского «Форда», скептически заметил:
— Наизусть учишь? Вот и на Женьку этот текст произвел какое-то магическое действие. Она сама справиться с переводом до конца не могла — попросила подружку, которая на поэзии специализируется. И они вместе сутки напролет охали над откровениями нашей убиенной.
Влад сокрушенно покивал:
— Я хочу понять: что было определяющим в жизни Михайловой: умной и небездарной? Корысть? Нет, примитивно, неполно. Страсть? Снова глуповато. Желание покоя? Так она вполне могла умерить интенсивность жизни, что-то сотворить с работой.
— Я думаю, она пыталась убежать от той трагедии, в которую загнала себя сама. Физически убежать. Организовав какую-то напридуманную ею жизнь. В тепле, с книжками, да еще и с вожделенным принцем. Который в жизни, традиционно, оказался холодным и трусоватым малым.
— Да, от совести не убежишь. Бесспорно.
— Ну хватит страстями упиваться! Я думаю, этот волосатик и есть Купцов. — Быстров показывал пальцем на высокого сухощавого мужчину с длинными кудрявыми волосами и роскошными усами. Он понуро шел к их машине. «Столь колоритному персонажу ни в коем случае нельзя совершать преступлений — внешность забыть невозможно», — подумал Сергей, вылезая из машины.
— Виталий Андреевич? Добрый день. Сергей Георгиевич Быстров. — Следователь деловито пожал руку хмурому мужчине.