Чтение онлайн

Пот заливал лицо. Очки сползали, не давали видеть предметы отчетливо — дорога расплывалась, номер машины, идущей впереди, двоился. Олег вновь и вновь дерганым движением усаживал очки на переносицу, но они упрямо, как по маслу, съезжали в считанные мгновения. Стрижов ненавидел очки! Он не надел линзы, потому что до отекших воспаленных глаз не мог дотронуться. После сорока восьми часов следственного изолятора его организм будто разладился в момент. Болел желудок, сердце било под лопатку, щеки обсыпало крапивницей, глаза чесались и горели. «Что за заразу я там подцепил. Нет… Нет! Это просто форма невроза. Я просто не могу так больше существовать. Я — извивающийся глист, слизняк! Я должен отмазаться от всего этого. Перестать гадить в штаны от страха и сохранять лицо. Жизнь, черт бы ее побрал — важнее лица! Ну почему, почему меня вечно вовлекают в никчемные, тянущие отношения, обязательства, искушения — как сказали бы религиозные ханжи?»

Стрижов ехал на так называемый следственный эксперимент в треклятую квартиру тестя и тещи. ТАМ все пошло прахом! Не по его вине, нет. Историк убеждал себя, что всю жизнь оказывался жертвой.

Слабость при ершистости, равнодушие под обаянием, трусость за надменностью: второй, скрытый план Олега Валерьяновича высвечивался постепенно, для самых близких. Но они все прощали любимому. Лиза, Вика, Марина (Аня, еще Аня… Ксана, Надежда Магомедовна, Тиночка). «Всегда, со школы одни бабы. К дьяволу баб! Вот издевка: молил судьбу о сыне. Ультразвук показал сына! Но нет, пожалуйста, — Марго. И уже с претензиями, требованиями и криком».

На «Фольксваген» Стрижова насел какой-то «сивый мерин».

— А вот сейчас! Пошел ты, — гаркнул Олег, но все же дернулся в правый ряд, чуть не поймав задом грязный «Жигуль»-доходягу.

Слава Богу, за сыном не увязалась мамаша — Инна Павловна. Она долго маршировала по квартире, издавая патетические стоны. Олег страдалицу игнорировал. Проскальзывал мимо нее, как мимо пустого стула.

— Что ж, сынок? Мне на такси ехать? Ты бросишь мать тут в неведении, пока там стервятники будут клевать мою плоть и кровь?

— Мама, оставь в покое плоть. Займись душой — у тебя «Семь дней» не проштудированы. — Стрижов, с силой шмякнув пахнущий краской журнал о тумбочку в прихожей, начал надевать кроссовки. На полпути остановился, кроссовку стянул, отбросил ее и схватился за модный ботинок.

— Я знаю, как ты страдаешь, как мы измучились. Когда же конец, Олеженька? — Инна Павловна попыталась обнять сына, будто накрыть его распростертыми крыльями — концами пухового платка.

Олег из материнских рук вывернулся, сказал тихо и твердо, как человек, принявший незыблемое решение.

— Да, пора со всем этим кончать. Я сегодня раздам все долги одержимому семейству и завтра же, слышишь — завтра же отвезу тебя в отцовскую квартиру! До моего приезда реши вопрос с жильцами и… хватит. Тридцать лет — это слишком много. Довольно! — Стрижов нацелил трясущийся палец в лицо матери, как пистолет со взведенным курком.

Инна Павловна отшатнулась, пухлое лицо ее скривилось от настоящих слез:

— За что? Как у тебя язык…

— Молчи! Молчи и делай, что говорю, мама. Я за себя отвечаю с трудом. — Историк дернул сползшие очки к переносице, схватил с вешалки дубленку и рванулся к двери.

Впрочем, материно скорбно-изумленное лицо забылось им в тот же миг. Перед глазами стояла… Лиза. Это воспоминание, как сезонный приступ хронической болезни, вдруг налетало и начинало жечь нутро.

…Тот вечер в Крыму он решил превратить для оскорбленной, надутой и зареванной жены, лицо которой напоминало перезрелый помидор, в романтический праздник. Он убедит ее в глупости и беспочвенности подозрений, он все исправит, и в Ялту — к Маргоше и бабушке — они вернутся счастливой молодой четой.

Для экскурсантов был устроен вечер с «расейским» масштабом. Живыми воплями группы «Накося!», невообразимым количеством выпивки и конвульсиями полсотни распаренных телес, которые требовали выхода накопленной солнечной энергии и водочных паров.

— Отличные крабы! Это необходимо попробовать! Лизок, сказочные в кои-то веки морепродукты. — Олег с наслаждением обсасывал крабовую клешню. Он пытался быть беззаботно активным, веселым и нежным. Лиза любила, когда ее скучноватый кабинетный муж становился, подвыпив, этаким повесой. В тот вечер она лишь скривила разбухшие губы, которые не сочла нужным подкрашивать, и процедила:

— Да подавись ты этим крабом.

— Спасибо, — бодро ответил муж, макнул руки в миску с лимонной водой и стал тщательно вытирать их салфеткой:

— Не слышишь? Любимая твоя песня? Лиза! Оглохла? «Хей, Джуд» битловскую поют…

Олег встал и решительно потянул жену за руку. Он предпринял попытку растормошить ее, вовлечь в трясущуюся и обжимающуюся толпу. Лиза любила и умела танцевать. Завладев вниманием этих обгоревших до мяса соотечественников, она почувствует себя в центре внимания — неотразимой победительницей. Но Лиза вдруг вскочила — тонкая, длинная, растрепанная и в ярости залепила мужу пощечину.

— Не трогай меня, ублюдок! — она вновь замахнулась прямой рукой, чтобы ударить наотмашь, с силой, но Олег, перехватив ее кисть, вывернул руку.

— Пусти! — в ход пошли каблуки — тонкие шпильки, которыми женщина пыталась лягаться.

— Чокнутая!! — взвыл от боли Стрижов. Лиза попала ему по голени.

— Ты что, друг, с дамой так некрасиво обходишься? — Низкий голос раздался над самым ухом Стрижова.

Перед супругами стоял круглый, улыбчивый господин к штанах капри красного цвета и в тон им холщовой рубахе.

— Не вмешивайтесь в супружеские беседы, — Олег легко толкнул рукой сердобольного рыцаря.

— Какие супруги?! Тоже мне — муж, объелся груш! — делано расхохоталась Лиза.

Олег никогда не видел свою милую, покладистую жену ТАКОЙ. Она походила характером на бессловесного ручного папеньку. От мамы ей, как казалось, достался только отблеск эффектной внешности. Впрочем, гены вдруг дали себя знать, и это обескураживало Стрижова. Конечно, он был страшно виноват. Ситуация лишь поначалу выглядела комично. Увы, в фарс перевести эту глупость не получалось. Не получалось! Разрази этих баб гром небесный!

— Потанцуем?! — Лиза уложила свои тонкие руки на плечи борову в красном, одарив его сказочной улыбкой.

Мужичок не растерялся, скривив губешки, чмокнул Лизу в ладошку, которую она не намеревалась отнимать от мягких плеч заступника.

Пара, обнявшись, стала томно ломаться под звуки сказочной песни, которую с того вечера Стрижов мысленно внес в завещание в качестве персонального похоронного марша. Когда руки «красного» подобрались к пышной гипюровой юбке жены, Олег направился к барной стойке. На третьей порции виски его кто-то хлопнул по плечу: