Прыжок в ледяное отчаяние
Шрифт:
— Вон, смотрите, платье белеет, — подошла с опаской, бочком, к обрыву Полина.
Мужчина дернул фонариком туда, куда указывала девушка. Олег непроизвольно проследил за пучком света. Спасатели сгрудились на краю утеса, глядя вниз. Стрижов подвинулся на пару шагов к ним, завороженно следя за световой дорожкой. Сначала он увидел в полутьме бледный лоскут пашмины, зацепившейся за куст — совсем близко, в метре от площадки. Но взгляд неудержимо притягивал круг света, который сфокусировался ниже, на чем-то слепящем.
— Господи, как она смогла прыгнуть? — вздохнул глухоголосый.
И Олег посмотрел: белая ткань, рыжие волосы, вывернутые ноги. Маргоша любит выкручивать Барби ноги… Сломанная кукла…
Он загоготал. Когда Стрижова схватили сильные непререкаемые руки, Олег просипел в лица этим — любопытным:
— Я не мог раньше. Я просто опоздал…
Глава одиннадцатая
«Все случилось из-за Лизиной несамостоятельности. Она никогда не умела быть ответственной и сильной. Она милая, слабая, моя детка. Уговорила поехать с ними, чтобы помочь с Маргошей. Это и стало поначалу для меня блаженным отдыхом — строить дворцы из песка, кормить привереду персиками, читать стишки про паровозик. Дети казались дружными и беззаботными. Они дурачились и все норовили оторваться от нас. Да и пусть — думала я. Когда им и насладиться друг другом? Но ОН все время внимательно поглядывал в мою сторону, будто исподтишка держал на мушке. Скользнет прищуром поверх плеча и уставится в пространство, но я-то угадывала, что вот сейчас, отогнав мой взгляд, ощупывает, все примечает. Едва обозначенная прелюдия из жестов, полуулыбок, незначительных слов набирала темп, распаляла. Могла ли я сопротивляться? Должна была… Другого ответа и сегодня не существует. Негласный запрет и холодность лишь дразнили ЕГО, и «позывные» становились изощренней, настойчивей…
В тот день я распахнула дверь их номера — ОН стоял спиной к входу у кровати — обнаженный, уперев руки в поясницу и чуть скосолапив ноги: идеально пропорциональный, бронзовый Нарцисс. «Калька с покойного Толкаева!» — остолбенела я, даже не пытаясь ретироваться за дверь. Лиза докармливала Маргошу обедом в ресторане — что всегда превращалось в муку мученическую. Он резко обернулся, и, схватив с кровати майку, инстинктивно прикрылся ею. Я принесла детям минеральную воду и сладости. Сделав беззаботное лицо, проскользнула к столу, поставила пакет:
— Олеж, я водичку вам принесла и всё…
Обернуться не успела.
— Вы совсем шоколадной стали… — ОН, отбросив майку, приблизился, тронул прохладной ладонью мое плечо. Я будто рухнула с ледяной горы — так жутко и сладко было в детстве мчаться на санках в Филевском парке с отвесного берега к реке. Жар, теснота, удушье, требовательные губы — я потеряла способность осмысливать и сопротивляться…
— Мама?… — обескураженно спросила Лиза.
Я стояла одна, посреди номера, расхристанная, с затравленным взглядом. ОН успел скрыться в ванной, оставив нас с дочерью на дуэльной линии, нацеленными друг на друга. Маргоша, хвала Богу, традиционно плелась по коридору, дотошно переступая через завитки на ковролине, силясь попадать лишь на желтые. На следующий день ОН увез Лизу в Севастополь на экскурсию…»
Анатолий Сергеевич ждал гостей в прибранной квартире. Ему даже мазохистское удовольствие доставляло хозяйничать тут, как ни в чем не бывало: например, испечь кулебяку с капустой из покупного теста.
«Сколько их там прикатит? Шестеро, пятеро? По куску всем хватит. В публичные разоблачения, как в детективчиках, решили поиграться? На здоровье! А мы с интересом понаблюдаем, послушаем. Ни одной серьезной улики, ни одного неоспоримого доказательства. «Дырка вам от бублика, а не Сверчков!» — Анатолий Сергеевич с грохотом задвинул ящик кухонного стола, убирая чистые ножи и вилки. Кулебяка начинала подрумяниваться, и хозяин сел в кресло, поглядывая на настенные часы. Минут пять можно было чаек похлебать-подумать. Любимый «Пуэр»…
…Вика начала вдруг закрываться в кабинете перед сном. После ванны, в пижаме или сорочке, она мялась и виновато улыбалась:
— Хочу еще кое-что посмотреть….
А потом скрывалась на полчаса за плотно закрытой дверью.
Муж начал подслушивать — нет, по телефону благоверная не говорила. Это успокоило Анатолия Сергеевича, но неясное подозрение не оставляло — Вика ни разу не сказала прямо, что за работа такая в половине первого ночи. Однажды, наводя порядок, Анатолий Сергеевич снял стопку бумаг и блокнотов со стола, переложил на диван. Вытерев пыль, хотел вернуть все на место, но этот синий ежедневник, оказавшийся внизу, выскользнул из рук и упал на покрывало, раскрывшись посередине. Сплошной английский текст. Виктория бралась подчас за переводы — но выходило это у нее куцо, бессистемно. И она никогда не пользовалась тетрадями — писала на листах. Все они лежали неразобранными в нижнем ящике — ждали своего звездного часа — того, когда переводчица сможет, наконец, сосредоточиться на «нетленке».
Имя Лиза, встречающееся почти на каждой странице, сразу навело на мысль о дневнике, который не предназначался для посторонних глаз. Несколько фраз Анатолий Сергеевич перевести смог. Лучше бы он оставался в святом неведении! Лучше бы… С того дня, на протяжении трех месяцев, Сверчков изо дня в день переводил откровения жены со словарем. Дневник пополнялся новыми исписанными страницами: тексты становились все беспощадней к нему, родному мужчине, и все бесстыдней по отношению к мерзавцу, погубившему его дочь.
Впрочем, никаких прямых обвинений в измене муж предъявить бы не мог. Стрижов явно чурался страстной, изнемогавшей от желания и одновременно чувства вины тещи. План предательского побега Виктория, видимо, долго вынашивала в голове, не доверяя его даже тайным откровениям. Но в середине февраля, когда ситуация с Маргошей и Инной Павловной накалилась до предела, историк начал склоняться принять предложение «мамы». Вика со свойственной ей дотошностью и целеустремленностью вызнала все о возможности сотрудничества Олега с Мальтийским университетом. Значит, Мальта… Конечно… Историк одержим рыцарской тематикой. Ничего более абсурдного и представить невозможно: Стрижов-рыцарь. Что-то вроде Царевны-лягушки. Сверчков чувствовал, что близится кульминация: признание жены, и за ним — расставание. Напряжение в доме становилось физически невыносимым. Ужин в молчании, одна-две реплики, и иногда, как казалось Анатолию Сергеевичу, желание Вики вызвать его на скандал, или пожаловаться на свою несчастную судьбу, вылить на голову безропотного молчуна хоть долю раздиравших ее страстей. Сверчков с презрением к самому себе осознавал, что готов простить жене и Крымскую трагедию, вина за которую, по его мнению, неоспоримо лежала на молодом ублюдке, и любовную одержимость. Лишь бы она не ломала до основания их спокойную жизнь. Лишь бы не оставляла его, Сверчкова, в полном одиночестве.
В последние дни Вика к дневнику не обращалась — целыми днями носилась «по работе». Конечно, сообщники могли встречаться для переговоров на нейтральной территории, но чуткий Анатолий Сергеевич был уверен, что рано или поздно жена заставит приехать Олега к ним в дом: она ощущала себя комфортно только в собственном пространстве. И Сверчков решил действовать. Он установил новейшую камеру с подзарядкой: в салфетнице на шкафу гостиной — аккурат напротив дивана, рассудив, что жена вряд ли потащит любовника на супружеское ложе или на кушеточку в кабинет. Виктория не обратила на такую «мелочь», как картонная коробочка, никакого внимания — впрочем, она вообще мало что замечала в последнее время. Через несколько дней, ранним утром сказалась вдруг больной и не пошла на работу. Выглядела она и вправду болезненно — горящее лицо, учащенное дыхание. Принеся чай с лимоном в постель недужной, Сверчков пожелал ей спокойно отлежаться, а сам закрыл в спальню звуконепроницаемую дверь и включил камеру. Он был уверен, что именно сегодня зятек явится к «золотой теще». Анатолий Сергеевич сидел в мастерской допоздна, страшась возвращения домой и истово надеясь, что вся его задумка со скрытой съемкой чушь собачья и ребячество. Конечно, никто не придет, ничего не получится, зарядки все равно не хватит. Чего он хотел добиться? Уличив, воззвать к стыду, памяти дочери, милости? Просто Сверчков не мог начать разговор с нуля, без повода, а ждать, когда она объявит о своем решении сама, больше не было сил. И времени… Придя вечером домой и убедившись, что жена по-прежнему в постели, Сверчков накормил ее омлетом, и, пожелав спокойных снов, закрылся в кухне с ноутбуком и салфетницей.
Увиденное оказалось ужаснее, чем он предполагал. Стрижов явился, судя по тайм-коду, вскоре после ухода Сверчкова: снисходительный, капризный. Виктория сновала перед ним и лепетала, по-девически поправляя воротничок блузы, которая выгодно подчеркивала ее безупречную фигуру. Потом они устроились в гостиной — для долгого разговора. Всех слов разобрать Анатолий Сергеевич не смог, но было понятно, что жена сулит златые горы: она совала избраннику письмо с какими-то печатями, якобы разрешение на использование архивов Мальтийского университета. Стрижов письмо крутил, читал, чуть не рассматривал на свет, потом, сунув его в портфельчик, одобрительно чмокнул тещу в ладошку, а потом в лобик. Она кинулась мерзавцу на шею, приникла к нему. Он ответил. Отработанными собачьими приемами, даже не выпрыгивая из штанов. Анатолий Сергеевич выключил этот кошмар, не в силах досматривать до конца. Он поймал себя на том, что острее переживает унижение жены, чем страдает от ее измены. Глядя на всю эту горячку и судорогу, Сверчков готов был признать, что Вика и вправду не ведает, что творит.
На следующее утро, двадцать пятого февраля, Анатолий Сергеевич вошел в спальню — так как ночь провел в кабинете, дабы «не тревожить гриппующую», и попросил ее посмотреть один занимательнейший сюжет.
Выведя картинку на огромный экран телевизора, Стрижов вышел из квартиры. За хлебом. Вернулся он с пересохшим горлом и ломотой за грудиной к… торжествующей жене. Она надела свой любимый шелковый халат, превращавшей ее в этакую шамаханскую царицу.
— Твои методы отвратительней моей лжи! — выпалила Виктория, хищно скалясь и болтая совершенной ногой.
— Я позвонила Олегу — он приедет после лекций. Нужно дорубить этот проклятый узел!
Она сидела на диване, отныне — «их» диване, и не только не собиралась оправдываться, просить прощения или хоть как-то пытаться смягчить ситуацию, но демонстративно шла на обострение.
— Вика, опомнись! Ты — жалка и безумна. Он не стоит… помпона на твоей тапке! — Сверчков, стоя перед женой, пальцем ткнул в направлении ее подрагивающей ступни.
Виктория резко вскочила, сошвырнув с ног тапки — одна, сделав дугу, завалилась за кресло — и, приблизившись к мужу, четко и яростно произнесла:
— Зато я люблю его! И буду счастливой. Я буду, наконец, жить той жизнью, которую никогда не могла себе позволить. Это будет спокойно и радостно! А тебе… останется все! Наслаждайся! — она повернулась к мужу спиной. Прямой и непокорной.
— Ты ненормальная идиотка! Ты безмозглая похотливая сука! Не будет ни покоя, ни любви, да ни черта у тебя не будет!! — заверещал, беспомощно сжимая кулачки, Сверчков. — Лиза будет мстить тебе! И являться каждую ночь в кошмарах. На прахе дочери сношаться будешь с этим… ничтожеством, мышью?!