Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней
Шрифт:
…Странное дело! Замечали ль вы, что во всех этих повестях они решительно избегают детей? Так избегают, чтобы в голове читателя даже и намека на мысль о детях не возникло! Я не помню, чтобы которая из их героинь имела ребенка [163] .
2.2.3.Факультативные черты антинигилистического романа выводимы из конституирующей этот жанр апологии рода. Не будем перечислять все эти переменные признаки — упомянем только один из них.
163
В. В. Крестовский, Панургово стадо,ч. III, Лейпциг 1870, 163 (третья пагинация).
Антинигилистический роман часто бывает националистическим (русофильским, с одной стороны, антипольским и антисемитским — с другой), расширяя тем самым проповедуемое им родовое начало до родоплеменного и компрометируя инородное. Но национализм здесь необязателен и явно вторичен: он может либо вовсе не проявлять себя в антинигилистической литературе («Отцы и дети», «Обрыв», «Зараженное семейство»), либо присутствовать в ней в идиосинкратической — для данного жанра, понятно, — комбинации (роман Маркевича «Марина из Алого Рога» — антисемитское и русофильское, но также полонофильское сочинение) [164] .
164
Во избежание избыточных примеров мы коснулись не всех антинигилистических романов. Кстати сказать, традиционное зачисление некоторых текстов в антинигилистические не выдерживает критики. В «Школе гостеприимства» (1855) Григоровича нет ни идеолога-нигилиста, ни его оппонента (этот роман являет собой сатиру на прекраснодушие). Неясно, почему Ч. А. Мозер определяет «Школу гостеприимства» в качестве первого антинигилистического романа (ср.: Charles A. Moser, Antinihilism in the Russian Novel of the 1860’s, London, The Hague, Paris 1964, 62).
2.2.4.После установления ценностно-смыслового инварианта, объединяющего внешне различные антинигилистические романы, первоочередным в их дальнейшем исследовании должен бы сделаться вопрос о том, каковы причины, обусловившие чрезвычайную популярность этого жанра именно в России (где он стал одной из примет ареально-культурной специфики), а не в какой-либо иной европейской стране. Решение здесь может дать только социопоэтика.
Отмена крепостного права в России (совпавшая с зарождением антинигилистической литературы) уничтожила социальный симбиоз, в котором пребывали помещик и его крепостные, порвала те квазисемейные отношения, которые институт крепостничества выдвигал на место общественных (между прочим, пресловутые помещичьи гаремы были естественной крайностью этой фамильярной социальности). Позднее русская культура, не терпевшая в своем развитии, как и всякая другая, дискретности, постоянно пыталась в стремлении к сохранению своих важнейших признаков вернуть себе в новой форме ту, подобную родству, социальность, которая была утрачена вместе с оглашением Манифеста об освобождении крестьян. Этот длительный компенсаторный процесс имел как практические следствия (будь то хождение в народ или сталинская коллективизация), так и сугубо теоретические (будь то надежда Герцена и др. на переход к социализму через сельскую общину или учение Н. Ф. Федорова, рассматривавшего всех отцов и всех сыновей как одного отца и одного сына, или философия семьи у Розанова, или эстетика Вяч. Иванова, верившего в то, что грядущее искусство будет «соборным» (хором, хороводом и т. п.), или ностальгия Бахтина по архаическому карнавалу, творившему коллективное тело) [165] . В этом же ряду стоит и антинигилистическая литература, которая компенсировала распад социального симбиоза, пережитый русским обществом в 1860-х гг., в культе рода.
165
Идеология коллективизма пропагандировалась в России, хотя еще и до отмены крепостного права — И. В. Киреевским с его идеей «общего единомыслия» (спародированной у Козьмы Пруткова), Хомяковым с его «соборностью», но все же в преддверии назревших, ожидаемых всем русским обществом крестьянских реформ.
Будучи ареально специфицирующим жанром, антинигилистический роман был продолжен в русской литературе, например, в позднем социалистическом реализме (ср. «Братьях Ершовы» Кочетова, где, с одной стороны, апологизируется рабочая династия, т. е. род, а с другой — компрометируются те, кто колеблет устои сталинизма) [166] .
3. Отрицание отрицания отрицания
3.0.Роман Достоевского «Бесы» иногда включается его комментаторами в корпус антинигилистической литературы с некоторыми оговорками [167] , но часто все же причисляется к ней безапелляционно [168] . Ниже мы постараемся показать, что какое бы то ни было отнесение «Бесов» к антинигилистическому жанру односторонне. Оно банализирует художественную логику Достоевского, превращает ее из ряда вон выходящей в явление семантико-эстетической нормы (и таким путем невольно приспосабливает сугубо оригинальный текст к массовому восприятию, которое в своей инертности ожидает того же от искусства).
166
Столь же живучей, как форма антинигилистического романа, оказалась в России и антинигилйстическая философия культуры; ср. один из последних ее образчиков — выпады Л. Н. Гумилева против мирового нигилизма: Лев Гумилев, Александр Панченко, Чтобы свеча не погасла.Диалог, Ленинград 1990, 30 и след.
167
Ср., например: «По своей идейной направленности „Бесы“ принадлежат к группе так называемых „антинигилистических романов“ <…> И все же нельзя не видеть, сколь многим отличаются „Бесы“ <…> от убогих штампов „антинигилистического романа“ <…> По самым своим охранительным заданиям „антинигилистический роман“ был романом утверждающим, „оптимистическим“ <…> проводящим определенные классовые тенденции <…> Эти важные особенности антинигилистического чтива не находят себе никакого соответствия в „Бесах“, где нет торжествующих „сил добра“ и финал столь трагичен, где пороки и смешные стороны „барства“ прямо и резко критикуются…» (Ф. И. Евнин, Роман «Бесы». — В: Творчество Ф. М. Достоевского,под ред. Н. Л. Степанова, Москва 1959, 250, 251, 252). Кстати сказать, антинигилистический роман в своем стремлении преодолеть нигилизм нигилизмом же охотно критикует «барство», что бы ни думал по этому поводу Ф. И. Евнин (ср., в частности, Павла Петровича Кирсанова в «Отцах и детях», Иону-циника во «Взбаламученном море» и т. п.).
168
Ср. хотя бы одну из последних больших работ, трактующих в этом духе роман Достоевского: Ina Fuchs, Die Herausforderung des Nihilismus.Philosophische Analysen zu F. M. Dostojewskijs Werk «Die D"amonen» (= Slavistische Beitr"age, Bd. 211), M"unchen 1987, passim.
Роман Достоевского отвергает не только нигилизм, но и антинигилизм, представляя собой тройную негацию, реализуя последнюю из возможностей, которые находятся в распоряжении кумулятивного отрицания по аналогии.
3.1.1.Хотя «Бесы» были написаны еще до того, как антинигилистическая литература полностью завершила свое развитие, все же они появились в ту пору, когда этот жанр уже вступил в позднюю эволюционную фазу, так что многие важные из его образчиков смогли стать материалом для интертекстуальной работы Достоевского. Отсылки к антинигилистической прозе, присутствующие у Достоевского, свидетельствуют, что он не был солидарен с ней.
В романе «Некуда» положительный доктор Розанов веселит собравшихся на вечеринке гостей, пускаясь в пляс со старухой Абрамовной под немецкий мотив:
Доктор подошел к Абрамовне, нагнулся к ее уху, как бы желая шепнуть ей что-то по секрету, и, неожиданно схватив старуху за талию, начал вертеть ее по зале, напевая: «О, мейн либер Августен, Августен, Августен!»
Лиза едва могла играть. Обернувшись лицом к оригинальной паре, она помирала со смеха, так же как и вся остальная компания [169] .
169
Н. С. Лесков, цит. соч., 189.
Достоевский наполняет ту же немецкую песенку зловещим содержанием в сцене, в которой Лямшин цинично примешивает ее к «Марсельезе». То, что было у Лескова истинно комическим, делается лжекомическим у Достоевского. Дабы не осталось сомнений в том, что фортепьянная пьеса Лямшина «Франко-прусская война» имеет отношение к «Некуда», Достоевский вводит в свой роман упоминание о «нашем штаб-лекаре Розанове» [170] — эпизодической фигуре, которая не имеет никакой сюжетной функции и, значит, призвана лишь способствовать опознанию интертекстуальной связи. Сверх того, Достоевский аттестует Лямшина как, скорее всего, плагиатора, намекая тем самым на то, что музыкальная шутка этого персонажа не может быть понята помимо ее генезиса:
170
Ф. М. Достоевский, Полн. собр. соч. в 30-ти тт.т. 10, Ленинград 1974, 301. В дальнейшем ссылки на этот том см. в тексте книги.
Был потом слух, что Лямшин украл эту пиеску у одного талантливого и скромного молодого человека, знакомого ему проезжего, который так и остался в неизвестности; но это в сторону.
История шпигулинских рабочих в «Бесах» восходит к главе «Бунт» из «Взбаламученного моря» Писемского. В обоих произведениях народное волнение (у Писемского речь идет о возмущенных крестьянах) рисуется как результат подстрекательства (причем и здесь и там зачинщиками выступают беглые: живущий в подполье Федька Каторжный — в «Бесах» и бывший барский кучер Михаила, скрывшийся от солдатчины, — во «Взбаламученном море»). Крестьяне у Писемского опускаются на колени, когда их начинают теснить силы порядка; того же требует от шпигулинских губернатор Лембке — ср.:
— Ну, черти, дьяволы! Становитесь на колени! — вскрикнул старик и сам стал на колени, за ним стали несколько мужиков. [171]
— Шапки долой! — проговорил он
171
А. Ф. Писемский, цит. соч., 457.
Как во «Взбаламученном море», так и в «Бесах» волнения завершаются поркой двоих из беспокойной толпы (ср. у Достоевского: «Наказаны, впрочем, были всего двое, не думаю, чтобы даже трое» (там же). При всем сходстве двух романов в этих их коллизиях существенное отклонение Достоевского от образца, предложенного Писемским, состоит в том, что в «Бесах» опасность, которую несет с собой выступление шпигулинских, изображена в качестве мнимой («…все-таки остается нерешенный вопрос: каким образом пустую, то есть обыкновенную толпу просителей <…> с первого шага обратили в бунт, угрожавший потрясением основ?», 337), тогда как во «Взбаламученном море» перед нами и впрямь угроза кровавой резни, желательной для нигилистов:
«А ведь есть господа <…> которые радуются этой бестолочи… Готовы даже подстрекать на нее народ… Движение здорового общественного организма в этом видят… Не подлость ли <…> кровью этих детей
Если применительно к «Некуда» Достоевский преобразовал истинно комическое в ложное, то, коснувшись «Взбаламученного моря», он перевел в фальшь истинно трагическое (пусть даже трагическое лишь в потенции).
172
Там же, 459.