Чтение онлайн

Было доказано, что обсуждение эмоциональных переживаний влияет не только на частоту посещений врача, но и на физиологические процессы, оказывающие прямое воздействие на состояние здоровья (Pennebaker, 1997). При обсуждении собственных переживаний у лиц, раскрывающих глубоко личную информацию, отмечается более низкий уровень кожной проводимости* (Pennebaker, Hughes, & O'Heeron, 1987). Раскрытие личностно значимой информации может способствовать функционированию иммунной системы, о чем свидетельствует более низкий уровень вирусной активности у лиц, анализирующих стрессовые события (Esterling et al., 1994). Дополнительные доказательства были получены в работах, предполагающих непосредственное исследование функционирования иммунной системы путем оценки уровня циркулирующих лимфоцитов. Описание эмоциональных переживаний повышает уровень лимфоцитов. И напротив, просьбы скрыть автобиографическую информацию несколько снижает уровень лимфоцитов; удивительно, но это происходит вне зависимости от того, подавляет человек мысли о травматичном или о каком-то тривиальном событии (Petrie, Booth, & Pennebaker, 1998).

Было также продемонстрировано, что описание стрессовых переживаний смягчает симптомы астмы и ревматоидного артрита (Smyth, Stone, Hurewitz, & Kaell, 1999). По сравнению с теми, кто писал на эмоционально нейтральные темы, лица, страдающие астмой и артритом, которых просили описать наиболее стрессовые переживания в своей жизни, достигли улучшения в функционировании легких и по данным самоотчетов снижения тяжести артрита соответственно.

Хотя связь между выражением эмоций и улучшением состояния здоровья — установленный факт, психические механизмы, обусловливающие этот феномен, изучены недостаточно хорошо. Был выдвинута гипотеза о том (Pennebaker, 1989), что подавление негативных эмоций, связанных с травматичным опытом, требует усилий, которые приводят в напряжение физиологические системы. Поэтому раскрытие личной травмы должно снизить необходимость подавления и, таким образом, уменьшить стресс. К сожалению, этой гипотезе противоречат данные о том, что раскрытие личной травмы благоприятно для здоровья даже в том случае, когда эта травма уже обсуждалась с другими людьми (Greenberg & Stone, 1992) и когда описывалась лишь воображаемая травма (Greenberg, Wortman, & Stone, 1996). Предположение, что освобождение от необходимости подавлять негативные эмоции — решающий фактор для улучшения состояния здоровья, опровергают данные о том, что описание позитивных аспектов личной травмы и потери не менее благоприятно для здоровья, чем рассмотрение негативных аспектов подобного опыта (King & Miner, 2000). Кроме того, лица, чрезвычайно дотошно анализирующие свои проблемы, иногда испытывают больший, а не меньший, дистресс (Nolen-Hoeksma, McBride, & Larson, 1997).

Результаты исследований заставляют рассмотреть разные альтернативы исходной гипотезы о связи между письменным описанием переживания с улучшением состояния здоровья. Одна из альтернатив заключается в том, что описание, вынуждающее человека снова и снова возвращаться к пережитой травме, просто гасит негативную эмоциональную реакцию (Bootzin, 1997). Возможно также, что описание улучшает состояние здоровья, помогая человеку лучше понять причины и следствия событий, которые прежде не были до конца поняты (Pennebaker, 1997). Человек может осмыслить событие, что поможет ему затем лучше справляться с трудными ситуациями (Taylor, 1983). Наконец, письменное описание может повысить уровень воспринимаемой самоэффективности в отношении контроля эмоций, что стимулирует развитие навыков регуляции собственных эмоций и тем самым способствует улучшению состояния здоровья (см. Greenberg et al, 1996; King & Miner, 2000). Это объяснение довольно перспективно, поскольку влияние воспринимаемой самоэффективности на иммунную систему — хорошо установленный факт (Wiedenfeld, 1990).

Каковы бы ни были психические механизмы, исследования в этой области раскрывают человеческую способность контролировать свое физическое и эмоциональное благополучие. Человек может уменьшить последствия травмы, если будет стремиться глубже понять свой эмоциональный опыт.

*Уровень кожной проводимости характеризует уровень кожно-гальванической реакции (КГР), который часто рассматривается в качестве индикатора эмоциональной напряженности или тревоги человека. Снижение КГР свидетельствует о снижении эмоциональной напряженности, а повышение — о ее росте. — Примеч. науч. ред.

Оценивая современные работы, посвященные проблеме бессознательных процессов защиты, мы сталкиваемся с тремя вопросами: есть ли однозначные доказательства существования этих процессов? Ясны ли механизмы, лежащие в их основе? Подтверждают ли эмпирические данные психоаналитическую модель защитных процессов, с созданием которой начались исследования в этой области? Ответы на эти вопросы, вероятно, таковы: да, не совсем и нет.

Что касается «да», исследовательские парадигмы, которые мы только что рассмотрели, а также парадигмы, на которые у нас не хватило объема этой главы (например, Sackheim & Gur, 1985), определенно указывают на то, что люди изгоняют из сознания личностно значимую информацию, поскольку стремятся избежать конфликта и эмоциональных потрясений, а также потому, что стараются поддерживать устойчивый Я-образ. Что касается скрытых механизмов, мы говорим о том, что они не совсем ясны по двум причинам. С одной, позитивной, стороны, начинают появляться процессуальные модели защиты (например, Newman et al, 1997), интегрирующие эту область исследования в психологическую теорию когнитивных структур и процессов, а также мотивированного социального мышления (Kruglanski, 1989; Kunda, 1990). С другой стороны, процессы, лежащие в основе одних из самых известных феноменов психологии — выражения/подавления эмоциональных переживаний, индивидуальных различий в вытесняющем стиле копинг-поведения — остаются не совсем понятными. Наконец, наша негативная оценка психоаналитической теории обусловлена отсутствием доказательств. Исследователи не опровергают психоаналитическую теорию в той мере, в какой они ею пренебрегают. За редкими исключениями (например, Silverman, Bronstein, & Mendelsohn, 1976), исследователи не используют экспериментальные стимулы сексуального или агрессивного содержания, которые в психоанализе рассматриваются как стимулы, вызывающие защиту. Безусловно, признаки защиты обнаруживаются даже при отсутствии подобного содержания. Таким образом, психологическая защита не требует непосредственной активации сексуальных или агрессивных мотивов и механизмов, важность которых подчеркивается в психоанализе. Как это часто случается в психологии личности, главная эмпирическая проблема психоанализа заключается не в том, что психоанализ делает определенные прогнозы, которым противоречат результаты исследований, а в том, что в исследованиях обнаруживаются важные феномены, так бы и оставшиеся неизвестными, если бы исследователи придерживались традиционной аналитической модели.

Нет нужды объяснять процессы защиты с помощью ряда психических механизмов, функция которых заключается в защите эго против прорыва неприемлемых эмоций и чувств в сферу сознания. Психологические защиты можно рассматривать с точки зрения общих психологических принципов. Проанализированные выше работы свидетельствуют о том, что феномены, которые мы называем «механизмами защиты», порождаются базовым взаимодействием между аффективными процессами и когнитивными стратегиями. Этот момент иллюстрирует теория психологической защиты Льюиса (Lewis, 1997). С его точки зрения, процессы защиты связаны с самоорганизующимися когнитивно-аффективными структурами. Негативные эмоциональные состояния, оценки эмоционального возбуждения и альтернативные защитные оценки, взаимодействуя, объединяются в когнитивные структуры. Путем неоднократного применения, эти структуры автоматизируются. (На языке теории динамических систем, защитные оценки становятся «аттракторами».) Таким образом, защитный механизм — это новое качество, постепенно возникающее через взаимодействие базовых когнитивных и аффективных процессов (Lewis, 1997). (В отечественной психологии И. М. Никольской предложена динамическая модель формирования и развития механизмов психологической защиты в детском возрасте (см.: Психологическая защита у детей.
– СПб., 2000).
– Примеч. науч. ред.)

Из множества психических событий, происходящих за границами сознания, лишь часть является бессознательным, поскольку вызывает болезненные эмоции. Большинство бессознательных процессов не имеют никакого отношения к эмоциям, травме, конфликту или защите. Целый ряд обычных психических процессов может отделиться от потока осознаваемых мыслей и эффективно протекать за пределами сознания. Эти процессы делают возможным «имплицитное» влияние на переживания и действия; иными словами, посредством этих процессов мысли, чувства и поведение человека могут подвергаться влиянию событий, которые человек не может ясно осознать (Schacter, 1987, 1996). Эта совокупность имплицитных процессов образует «психическое бессознательное — комплекс психических структур и процессов, который влияет на переживания, мышление и поведение, но недоступнен для феноменального осознания» (Kihlstrom, 1990, р. 448).

Как уже отмечалось в этой главе, значительная часть исходных данных об имплицитном познании была получена при изучении лиц с повреждениями мозга. Было обнаружено, что на их мысли и действия могут влиять стимулы, которые они не в состоянии вспомнить. Например, пациенты, страдающие амнезией, могут освоить новые моторные навыки, не помня информацию, которую они получили при обучении. Данные использования позитронно-эмиссионной томографии указывают на то, что при выполнении моторных процедур активизируются не те же зоны мозга, что при обращении к декларативной информации о моторных заданиях (Schacter, 1996). Хотя результаты обследования подобных пациентов представляют большой интерес, Персонолог должен задаться вопросом, можно ли их переносить на функционирование нормальной личности. Решающее значение имели бы данные о том, что на психический опыт обыкновенного человека могут влиять события, которые он не осознает. Исследования, посвященные этой проблеме, имеют давнюю историю. Начало ее не было спокойным. Исследования подпорогового восприятия, проведенные в середине XX века, вызвали такую бурную критику (Erickson, 1960), что большинство исследователей забросили эту тему на многие годы (ср. Dixon, 1971). Из всех проблем особенно трудно было разрешить проблему демонстрирования того, что имплицитные стимулы действительно не осознаются испытуемыми. Если бы они осознавались, оказалось бы, что реакции, которые объяснялись действием психического бессознательного, на самом деле опосредуются сознанием.

На разрешение этой проблемы направлен целый ряд современных исследовательских парадигм, которые позволяют получить убедительные доказательства существования имплицитного познания. Одна из стратегий доказательства того, что бессознательные механизмы наряду с процессами сознания опосредуют поведение, — состоит в разработке парадигм, в которых бессознательное и сознательное производили бы противоположные эффекты. Подобную стратегию использовали Джеккоби с коллегами (Jakkoby, Toth, Lindsay, & Debner, 1992). В экспериментальном задании (Jakkoby, Woloshyn, & Kelley, 1989) испытуемых просили ответить, содержатся ли в списке имена знаменитостей. В одном случае испытуемые читали список неизвестных имен, одновременно выполняя отвлекающее когнитивное задание, которое мешало им переработать материал достаточно глубоко, чтобы потом он был доступен для сознания. Во втором случае испытуемых не отвлекали. Затем испытуемые получили главный список имен. Их проинформировали, что если они считают, что какое-то имя им уже предъявлялось, это имя должно быть неизвестным. В рамках этой парадигмы сознательные и бессознательные процессы должны были производить противоположные эффекты. Если человек осознает, что видел какое-то имя прежде, он правильно решит, что оно неизвестное. Если же человек воспринимает имя лишь на имплицитном, бессознательном уровне, он неправильно решит, что оно известное, поскольку впечатление известности будет вызвано тем, что это имя испытуемому субъективно знакомо. Джеккоби с соавторами (Jakkoby et al, 1989) обнаружили, что неизвестные имена, встречавшиеся в первом списке, действительно воспринимались как известные, однако только при условии распределения внимания, то есть в ситуации, когда доступ сознания к именам был затруднен. Это очевидно свидетельствует о том, что на суждения об известности влияли бессознательные механизмы, а не сознание. Результаты, полученные Джеккоби с соавторами (Jakkoby et al., 1989), соответствуют результатам исследований с простым предъявлением (Zajonc, 1968, 1998), которые также свидетельствуют о том, что неосознаваемые стимулы могут оказывать большее влияние, чем осознаваемые (Bornstein, 1992).

Парадигма «окно реагирования» (Greenwald, Draine, & Abrams, 1996) позволяет получить убедительные доказательства реальности подпороговой семантической активации и одновременно демонстрирует серьезные ограничения подпороговых эффектов. Испытуемые выносят семантические суждения о каком-то слове (например, они решают, мужское имя это или женское) за короткий временной промежуток, «окно» в 400-500 мс, после предъявления слова. Перед предъявлением ключевого слова осуществляется подпороговая когнитивная акцентировка. Акцентирующие слова предъявляются на очень короткое время (50 мс) и зрительно маскируются, чтобы обеспечить невозможность осознанного направления на них внимания. Было получено два примечательных результата. Во-первых, подпороговые акцентирующие слова действительно влияют на последующие суждения. Если семантическое содержание акцентирующего и ключевого слов согласуется, испытуемые более точно категоризируют ключевые слова. Во-вторых, подпороговые эффекты крайне неустойчивы. Если ключевое слово появляется более чем через 100 мс после акцентирующего, эффект семантического акцентирования невелик или полностью отсутствует (Greenwald et al., 1996). Эти результаты указывают на то, что подпороговое восприятие — это реальный, хотя и недолговечный эффект. Заявления о том, что сложная информация может усваиваться на подпороговом уровне, необоснованны (Greenwald, Spangenberg, Pratkanis, & Eskenazi, 1991).