Чтение онлайн

Первое, что надо сделать в контексте самоопределения, – объявить предельные цели и ценности своей работы.

Первая из них состоит в том, что психология – и сегодня это особенно важно для самого ее выживания в социокультурном контексте – должна, наконец, стать состоятельной перед лицом реальных проблем человека. То, что называется «научной психологией», – это по преимуществу экспериментальная дисциплина естественнонаучного типа. По необходимости это означает, что такая психология оказывается психологией лабораторных препаратов от человека. Беря человека только в лаборатории, она производит своеобразную редукцию всего, «полного» человека – «homo totus», как сказал бы Юнг, – к тому, что можно было бы назвать «homo in vitro», то есть «лабораторным человеком», но не в первоначальном смысле «лаборатории» как «места работы» – быть может также и – работы человека над собой (как, например, в случае алхимической лаборатории), но – отпрепарированным «человеком в пробирке». И когда академическая психология пытается выдавать себя за «психологию вообще» и говорить что-то по поводу реальных психологических проблем, то довольно быстро обнаруживает свою полную несостоятельность, причем тень этой ее несостоятельности падает на всю психологию – происходит, таким образом, дискредитация психологии вообще. Еще Выготский указывал на роковой «академизм» экспериментальной научной психологии.

Так называемая практическая психология – по самой своей природе и изначально – пытается иметь дело с человеком в реальных, жизненно значимых ситуациях его жизни и деятельности. Сплошь и рядом, однако, эта психология – отдает она себе в этом отчет или нет – производит другую, не менее страшную редукцию человека: не редукцию (как в случае научной психологии) к лабораторному препарату от человека, но – редукцию к человеку, которого можно было бы назвать «homo vulgaris» – обыденному, коммунальному, «вульгарному» человеку – «обывателю». Это – человек, в состав условий существования которого не входят собственно духовные измерения жизни. «Клиентом» (самое слово – из коммунального обихода!) практической психологии является обыватель; и та жизнь, в контексте которой эта психология берет человека, – это обыденная, коммунальная жизнь. Эта психология в социальном плане сознательно ставит себя в один ряд с другими коммунальными службами – такими как парикмахерская или баня – и пытается так же, как они, прямо соответствовать запросу клиента, вполне в духе «чего изволите?». Клиент же хочет только одного: чтобы психолог – психотерапевт, психоконсультант – его «обслужил», разрешил его проблемы и затруднения, по возможности, без его собственного в этом участия, чтобы, в конечном счете, максимально успешно и с удовольствием продолжить свою прежнюю жизнь – несмотря на или даже вопреки тому, что изнутри самой этой жизни его из этой жизни «выбивает». Это можно показать и на примерах самой рутинной работы практического психолога в обычных, повседневных, ординарных ситуациях. Но с особой очевидностью это обнаружилось в случае работы с людьми в экстремальных ситуациях, как мы наблюдали это в работе с пострадавшими от землетрясения в Армении.

Практический психолог часто даже не задумывается над тем, что он по существу делает и в чем состоят предельные цели и ценности его работы. На словах он, конечно же, исповедует гуманистические ценности и, как правило, даже не сомневается в том, что их-то он и реализует в своей работе. Нетрудно показать, однако, что чаще всего мы имеем дело всего лишь с особого рода «гуманистической идеологией», можно сказать – с «желтыми логарифмами» расхожего гуманизма. По большей части его – по-своему искреннее и участливое – вмешательство в качестве психотерапевта нацелено, в конечном счете, на то, чтобы помочь этим людям «вернуться» к полноценному существованию в их прежней жизни и продолжить ее так, «как будто ничего не случилось». Как будто бы и не было потери руки или ноги или потери своих близких, как будто бы и не было этого зрелища «конца света», которое многим из этих людей (а по сути – каждому из них) предоставило – дорого оплаченный ими, уникальный, быть может, последний – шанс понять что-то важное в себе, в своей жизни и, с опорой на это понимание, изменить. Психолог же, искренне желая «помочь» этим людям, вместо того чтобы помочь использовать этот шанс, «предает» его, соглашаясь действовать на стороне тех сил в человеке, которые – «в обход» этой возможности понимания – пытаются длить и укреплять его прежнюю жизнь, «консервировать» и защищать ее против «угрозы» изменения. Сама жизнь тут «поработала» на гуманистическую психологию, поставив человека в такую – воистину «пограничную» – ситуацию, в которой он мог бы получить настоящий «инициальный» опыт – опыт, открывающий возможность самопонимания, трансформации, личностного роста, – в ситуацию, путь к которой иначе пришлось бы специально искать в терапевтической работе, – сама жизнь тут открывает человека действию обновляющей и преображающей силы, а терапевт, как будто нарочно – пусть и не отдавая до конца себе отчет в этом, – действует как раз наперекор этой силе. Ортодоксальный психоанализ дает наилучший пример терапии, действующей подобным образом. Лучше всего это можно показать на разборе какого-нибудь конкретного феномена – например, того, что известен под именем перенесения.

Перенесение – возьмем только положительную его составляющую, то, что называется «любовью в перенесении», – это, как известно, особый искусственный, то есть вызываемый к жизни самой психоаналитической процедурой, вид привязанности, влюбленности пациента в терапевта, который в форме здесь-и-теперь разыгрывающихся отношений к терапевту воспроизводит все свои самые значимые привязанности к близким людям в прошлом. В этой психоаналитической любви – «все старое», все – только то, что «уже было». Задача психоаналитика и состоит в том, чтобы распознать и идентифицировать «объект» чувства пациента среди значимых персонажей драмы его прежней жизни. И если психотерапевт пытается использовать перенесение для достижения терапевтических целей, то он намеренно – но вместе с тем и неизбежно – ограничивает круг психотерапевтического опыта пациента только тем, что бесконечно воспроизводит и продолжает опыт его прежней жизни. В соответствии с психоаналитическим представлением о болезни и излечении нынешний невроз пациента коренится в его прошлом, как правило – в весьма отдаленном прошлом, чаще всего – в событиях раннего детства.

Этот общий упрек можно конкретизировать на разборе целого ряда основных понятий, которыми оперирует сегодня практическая психология. Возьмем, к примеру, существующие в ней представления о норме и патологии, о том, что считать болезнью, а что считать здоровьем, и соответственно – представление об излечении. Для традиционной психотерапии и соответствующей психологии характерно однозначное ценностное маркирование состояний здоровья и болезни. Болезни приписывается безусловно отрицательная ценность. Болезнь – это нечто, чего, по возможности, следует избегать, а коль скоро избежать все-таки не удается, следует постараться как можно скорее любыми средствами – «все средства тут хороши!» – устранить и, тем самым, вернуть человеку его здоровье, важно – прежнее его здоровье. Вернуть его к полноценной здоровой жизни – важно, опять же: к прежней жизни. Используя старую формулу Киркегора, следовало бы различать «болезнь-к-смерти», когда болезнь не открывает или даже, наоборот, закрывает для человека шанс продуктивной трансформации, «второго рождения», и, напротив, «болезнь-к-жизни», когда прохождение через болезнь является моментом продуктивным, когда болезнь является особой формой продуктивного переживания, своего рода «маленькой смертью» и пере-рождением. Русский язык позволяет закрепить это различие терминологически, говоря об «излечении» и «исцелении». «Ис-целение» – это и есть «возвращение» к цельному, или «полному», человеку, которое в целом ряде направлений современной психотерапии (от Роджерса до Юнга) провозглашается в качестве одной из фундаментальных ценностей. «Ис-целение» – это, стало быть, не есть возвращение к прежнему «здоровью» нецельного человека, но – приобретение нового здоровья через достижение невозможного прежде целостного состояния человека, через «возвращение» его к целостности его существа. Установленная на исцеление психотерапия должна перевести «болезнь-вообще», то есть болезнь, как она первоначально существует для пациента и как она только и известна традиционной психотерапии, в «болезнь-к-жизни» и лишь затем разрешить ее в здоровье, которое только в таком случае и может быть «здоровьем-к-жизни». Известная в эзотерических духовных движениях трехчленная формула такта работы над собой, гласящая: «пробудиться – умереть – родиться», внутри терапии означала бы движение от исходного состояния «болезни-вообще» через осознание различия «здоровья-к-жизни» и «здоровья-к-смерти» («пробуждение») и далее через состояние «болезни-к-жизни» («умирание») к состоянию «здоровья-к-жизни» («рождение», «второе рождение»). По отношению к этому рождению «болезнь-к-жизни» есть высвобождение места для прихода и действия в человеке силы, способной преобразить старого, прежнего, ветхого человека в нем в человека Нового. Действие этой силы и ведет к подлинному ис-целению, то есть к «восстановлению» цельного, полного, подлинного человека в человеке. «Частичный» человек по определению является уродом – в том замечательном цветаевском смысле, в котором она говорит: «Урод – это часть самого себя». Каждый раз, когда то, что на самом деле является только частью целого, пытаются выдать за целое, – порождают урода. И практическая психология, утверждающая частичного человека как всего человека, как человека «полного», выказывает свою небезобидность, ибо она не просто ориентируется на этого человека в познавательных интересах и «отражает» его в своих представлениях, но всем своим существованием она консервирует этого частичного и ублюдочного человека, утверждая его как единственно возможного человека, как норму человека. И противостоять этому очень трудно, ибо все окружение психолога, глобальная ситуация провоцирует его на такое видение человека и соответствующий способ работы с человеком. Действительно, в чем, например, реально могла бы состоять и как в социальном плане могла бы быть реализована альтернатива традиционной психотерапевтической работе в случае с теми же армянами? Что же – «общину», колонию создавать из тех, кто не может и не хочет продолжать жить прежней жизнью, ибо ведь действительно – где же им свою новую жизнь жить?! Пусть вопрос этот уже не совсем «по части психологии», пусть не дело терапевта «устраивать жизнь пациента», пусть человек сам должен решить, жить ли ему теперь «из» того – нового – понимания своей жизни, возможность которого открывает терапия, или же, как ни в чем не бывало, продолжать прежнюю жизнь, но все же и для психотерапевта вопрос этот не может не существовать, он не может от него «отмахнуться», и если терапевт хочет действовать ответственно, то он должен отдавать себе отчет во всей радикальности последствий своей работы. Нынешняя практическая психология, однако, принимает свой способ видения и работы с человеком не только в силу внешнего давления, но, прежде всего, потому, что иначе она просто и не может его видеть и не знает, как по-другому работать с ним. Есть какие-то принципиальные внутренние ограничения в видении человека, в понимании того, каким способом можно работать с ним, пытаясь достичь терапевтических целей, непреодолимые для современной практической психологии, которые, по существу, не позволяют ей, даже если бы она и захотела, быть другой. И ограничения эти проистекают, прежде всего, из той особой формы редукционизма, который связан с ориентацией на «частичного человека» и с неспособностью помыслить, увидеть и иметь дело с «полным человеком». Если пытаться нащупать и продумать альтернативу тому видению человека, которое характерно для практической психологии, ориентированной – как на норму человека – на обывателя, на человека, целиком погруженного в обыденную жизнь, условием существования которого не является внутренняя жизнь и работа над собой, то альтернатива эта должна была бы состоять в обращении психологии к человеку, которого следовало бы называть «духовным человеком» или «человеком пути» – в том смысле, в котором, положим, Михаил Чехов говорил о «пути актера», о «пути художника» вообще, то есть – в том самом смысле, в котором о «человеке пути» говорят во всех серьезных духовных движениях. Язык тут остро настроен и точно фиксирует важные оппозиции: по-русски не зря ведь говорят «беспутный» по отношению к человеку, потерянному в духовном, то есть собственно человеческом смысле. Альтернатива нынешней практической психологии и должна состоять в поиске психологии и психотерапии, ориентированных на «человека пути», «путевого человека», в поиске психологии и психотехники пути.

Но не означает ли такая переориентация практической психологии – принятие ею ценности пути по отношению к человеку, с которым имеют дело психопрактики, – не означает ли она одновременно тем самым также и утверждение этой же ценности пути по отношению к самому психологу и психопрактику? Не следует ли тогда искать такую психологию и психотерапию, о которых позволительно было бы говорить как о «пути психолога», в случае которых собственно профессиональная работа оказывалась бы также формой и способом осуществления этого пути? На наш взгляд, именно так и должно быть!

Нетрудно понять далее, что Новая психология должна иметь дело с человеком не наличным, а только еще должным прийти, с человеком искомым, грядущим, можно было бы сказать: «насущным» – в том евангельском смысле, в котором говорится о хлебе насущном. Насущный ведь означает здесь не «потребный», но обетованный, новый, «претворенный» хлеб. В этом именно смысле Новая психология сама должна быть путем к Новому человеку. Она должна быть такой, чтобы включиться в поиск этого «на-сущного» человека.

Вот те ценности, в свете которых и должна осуществляться критика практической психологии, «критика практического разума» в психологии, равно – в кантовском смысле и соответственно тому, что ранее было сказано о критике естественнонаучного («чистого») разума в ней. Критика эта должна быть нацелена на выявление присущего практической психологии особого типа рациональности, выступающего в качестве ее («трансцендентальных») условий возможности. По отношению к «естественнонаучному разуму», эта критика, по крупному счету, уже выполнена – прежде всего, в работах философов, вышедших из Московского методологического кружка, – Г.П. Щедровицкого, М.К. Мамардашвили, В.М. Розина и других, в наших работах, а также в целом ряде работ современной зарубежной философии науки: достаточно четко зафиксированы основные черты естественнонаучного типа рациональности, проанализированы его принципиальные изъяны и ограничения, вскрыты их последствия для психологии.

Что же касается «практического разума», то, по-настоящему, его критика только еще намечается. Говоря о критике практического разума в психологии, приходится иметь в виду, прежде всего, критику «психотехнического разума» или критику психотехники – техники работы с психикой в «лобовом», буквальном, редуцирующем смысле слова. Пример такого понимания психотехники можно найти даже в такой, по-своему замечательной работе, как книга Цзена и Пахомова «Психотехнические игры в спорте», ибо в ней – как это ни парадоксально для авторов, которые являются, так сказать, «психотехниками от эзотерики», – реализуется характерная для современных массовых форм психопрактики и соответствующей психотехнической «масс-культуры»! – попытка брать отдельные психотехники вне того более широкого контекста, в котором они рождались, и в котором они только и имеют смысл, и вне которого их отправление может вести к прямо противоположным результатам или быть, по крайней мере, непредсказуемым. Очевиден своеобразный «технологизм» такой позиции, в соответствии с которой техника – психотехника, взятая сама по себе, – «всё», а личностное присутствие психопрактика, психотерапевта и более широкая рамка работы – ничто. В противовес этому уместно напомнить слова Роджерса, сказанные им в ответ на вопрос о том, какими собственно «психотехниками» пользуется индирективная психотерапия, когда он – на удивление почтенной психологической публике – заявил, что хотя, конечно же, у него есть много разных «психотехник» и что они, быть может, даже и организованы в своеобразную «психотехнологию», но главное – не это. Главное лежит в совершенно другом измерении, а именно – в плане собственно диалогического личностного контакта, по отношению к которому психотехнический план терапевтического взаимодействия оказывается несамостоятельным. Как у хорошего пианиста техника – «в пальцах», он не думает о том, «как играть», но «вслушивается» в музыку, «выслушивает» ее своей игрой и открывает ей дорогу к уху слушателя. Подобно тому, как и все мы не думаем – как говорить, когда говорим, какие выбирать слова, грамматические формы и т. д. Это происходит как бы «само собой», а мы заняты при этом совсем другим, наша работа происходит в другом измерении, и, соответственно, единица, целостность этой работы – совсем другая, она не может быть редуцирована к плану инструментов и языковых средств, к «технике» в узком смысле слова. «Психотехника» в узком смысле слова является таким же уродом, как и тот частичный человек, к которому она прилагается: они друг другу соответствуют и, нужно признать, друг друга стоят. Психотехника в узком смысле может быть реализована только по отношению к частичному человеку, она ориентирована на него и соответственно его утверждает как норму и как единственно возможного человека. По отношению к «полному» человеку отправление психотехники в этом смысле слова просто-напросто абсолютно невозможно, – иначе можно было бы сказать: невозможна никакая попытка манипулировать человеком. Ибо что и есть эта «психотехника» в узком смысле слова, как не техника манипулирования человеком – его психикой, сознанием, личностью? Редукция, свойственная современной практической психологии, – это редукция к «вульгарному человеку», к человеку, лишенному собственно духовно-личностного измерения. Причем не нужно думать, что эта редукция не затрагивает и полюс самого терапевта. Разговор о Новой практической психологии и психотерапии поэтому следовало бы начинать с самого слова «практика». Ибо «есть практика и практика!» Редуцирующему взгляду на человека в практической психологии соответствует и редуцированное понятие «практики». Именно поэтому следовало бы говорить о так называемой «практической психологии». Когда в свое время Платон говорил о практике, он имел в виду не какие-нибудь коммунальные службы, не понятие из лексикона коммунальных работников, с которым соотносится так называемая «практическая» психология, но – «воспроизводящее самоё себя нравственное действие»! То есть свободное человеческое действие – собственно поступок. И хотя, естественно, Платон не мог говорить о «человеке насущном» в евангельском смысле, но уже и он имел в виду человека все-таки «иного», «нового», Человека, которого всегда еще нужно достигать, для которого нужно еще высвобождать место в этой жизни, чтобы ему было куда прийти, «где стать», и – осуществлять поиск этого человека. Самые интересные современные исследователи сплошь и рядом не дотягивают в этом отношении до Платона. В частности, М. Фуко, ставя в одной из последних своих работ задачу реконструировать то, как человек «конституирует себя в качестве субъекта моральной жизни», не понимает, что первый вопрос, который должен здесь возникнуть, это вопрос: в качестве субъекта – какой жизни? Этой или какой-то другой? Какого, собственно, человека он имеет в виду – «ветхого» или «Нового»? Всей логикой своей работы Фуко показывает, что он остается при «ветхом» человеке! Тогда как если иметь в виду такие формы духовной жизни, духовного движения, какие, например, имеются в виду в работах М. Чехова, то это – «Практика» совсем уже в ином, Новом смысле. Не следует ли вернуть категории «Практики» тот изначальный греческий, – как выясняется, большой и серьезный смысл, который она имела в работах (и – в практиках себя, своей жизни!) первых философов, закрепив это слово за такими формами духовной работы и внутреннего поиска, которые, в конце концов, ориентированы на высвобождение места Новому человеку в человеке.

И первый вопрос, который необходимо решить при поиске пути к Новой психологии, – это вопрос о Практике – о практике в строгом и, вместе с тем, изначальном смысле слова, о Практике, в которую эта психология должна быть включена, которой она была бы причастной. Решающим становится вопрос о выборе опорного типа практики, коль скоро такая практика уже существует, или – если ее нет – вопрос о ее развертывании, построении. То, с какой формой Практики сопрягает себя психология, решающим образом определяет то, какой она будет. Вместе с переходом от человека обыденной, коммунальной жизни к человеку, устанавливающему себя в качестве такового в тех или иных Практиках духовной работы, с неизбежностью должен произойти переход от «психотехники» в узком смысле слова к тому, что условно можно было бы назвать «психагогикой». Психотерапевт становится своего рода «ведущим» или «проводником» в неком духовном странствии, можно было бы сказать – «сталкером» – в том смысле, какой этому слову был придан фильмом Тарковского.

Это – что касается практической стороны, стороны самой психопрактики. Что же касается плана психологии, то тут становится проблематичным самое понятие «исследования» в строгом смысле слова. Быть может, здесь следовало бы говорить о «познании», или даже о «гнозисе», опять же – в прежнем, серьезном, эзотерическом его понимании. Соответственно, психолог становится «психогностом». А коль скоро «психогнозис» выступает теперь в контексте психагогики, то психолог оказывается, по необходимости, также и «годологом», или даже – «годогностом», то есть «прозревающим путь» или, быть может, точнее – помогающим другому прозревать, открывать свой путь и следовать по нему. Переход от «логии» к «гнозису» и «гностике» должен означать, прежде всего, смену установок или, если угодно – смену методологии: переход от установки на развертывание «теорий», от установки на конструирование «идеальных сущностей», от установки на «знание» – к установке на «видение», живое видение в ситуации – и, соответственно, на «повивание» духовных событий. Все основные проблемы психологии получают при этом совершенно иное освещение, в психагогической практической психологии предстают в совершенно новом свете. И, прежде всего, это касается проблемы понимания.