Чтение онлайн

Понимание в психагогике, во-первых, ситуативно и действенно, а во-вторых – событийно. Событийно – в том углубленном смысле слова, который соотносится нами с диалогической концепцией сознания, предложенной Бахтиным. Перефразируя цветаевскую формулу любви, можно было бы сказать: «понять – значит позволить другому быть, чтобы принять избыток». Но перифраз тут или парафраз? Ведь понимание в психагогике и есть особый род любви. Не той, конечно же, какую, говоря о «перенесении», мог бы иметь в виду психоанализ. «Понимание» в психагогике, поворачивая цветаевскую формулу, приводит – всегда впервые – к бытию то, что этому пониманию изначально дано бытием – как его основание – Другого, Друга. Не «любовь-обладание», но «любовь – высвобождение к бытию», любовь-творчество, любовь-преображение, любовь как преображающее проведение к бытию. Понимание здесь есть высвобождение места для бытия Другого, но одновременно и тем самым – высвобождение места для своего собственного бытия (как условие возможности первого) перед Другим, внутри его, Другого, понимания. Понимание здесь также еще и – продуктивно, причем в радикальном смысле, ибо понимание здесь означает «при-рост самого бытия». И опять же – одновременно на обоих полюсах: пациента и терапевта. Это означает, что понимание здесь – со-бытийно. В свете представления о высвобождении в человеке преображающей его творческой силы по-новому выступает и вопрос о «природе» человека. «Природа человека» должна обозначать теперь не что-то лежащее «до и позади» социокультурных определений человека и ими (этими социокультурными определениями) преодолеваемое, то есть – «сырое», если воспользоваться словами Леви-Стросса, в противовес «вареному» – прошедшему через горнило культуры и истории. Напротив, Природа тут – это нечто, всегда еще человеку только предстоящее и настоятельное, «насущное» – в том евангельском смысле, о котором говорилось раньше. «Природа человека» всегда «впереди» его уже наличного. Она – не что-то «недочеловеческое», но скорее нечто «за-» и «послечеловеческое» в нем, для чего всегда еще только должно быть высвобождено место. Человек – еще раз поворачивая хайдеггеровскую формулу – приводит к бытию то, что от века дано ему бытием в качестве его «природы», – творчество. Трудно оказаться ближе к тому этимологически изначальному и сокровенному, а потом утраченному смыслу слова «природа» – причем не только в русском, но и в других, в частности в латинском, языках. «Natura» ведь – по своему первому значению – «рождение», «роды». Еще и сегодня можно слышать соответствующий смысловой обертон в словах «натальный», «пренатальный», «постнатальный». «Natus» – «рожденный», «сын», кроме прочего – и в сочетании «сын Божий». «Природа» человека, конечно же, – это всегда только natura naturans – родящая, рождающая, творящая природа, а не природа сотворенная, natura naturata. Природа человека и есть та сила в нем или, правильнее было бы сказать, – та сила и есть природа человека, которая рождает его в Новую жизнь, претворяет в вино Новой жизни воду жизни прежней.

Важно подчеркнуть, что намечаемая нами альтернатива современной психологии – это альтернатива одновременно и естественнонаучной парадигме мышления, характерной для экспериментальной научной психологии, но также – психотехнической парадигме, господствующей в практической психологии: это – «альтернатива альтернативе» – в противовес и тому и другому должно быть развернуто нечто «третье». Бытующее противопоставление научной и практической психологии по основанию их «теоретичности» – неверно и непродуктивно. Можно найти целый ряд таких направлений в современной практической психологии, которые в этом отношении не уступят самым рафинированным, самым разработанным научным концепциям. Трудно согласиться с расхожим убеждением, что принципиальное отличие практической психологии от научной в том, что она не обеспечена теорией. Если брать серьезные версии практической психологии, а не те доморощенные, карикатурные и смехотворные, в которых ее можно встретить у нас сегодня, если взять тот же психоанализ или такие современные направления, как транзактный анализ, психосинтез, гештальттерапию, не говоря уж о Юнге или Лакане, о Роджерсе или Дюркхайме, – везде можно найти основательно продуманные и детально разработанные теоретические представления. Неудовлетворительность многих направлений современной практической психологии проистекает не из отсутствия в ней теоретических представлений, но из того, что представления эти оказываются, по крупному счету, апологией уже наличного и, надо признать, «коммунального» человека – апологией обывателя. За немногими исключениями. Но принципиальное отличие их, как правило, не понимается. Если, к примеру, взять не ортодоксальный психоанализ, а юнговскую аналитическую психологию, то нельзя не видеть в ней особую версию гностической, эзотерической работы. Юнг – психолог, работа которого уже во многом отвечает тем ценностям, которые конституируют понятие «Практика» в собственном смысле этого слова, – аналитическая психология действительно включена в Практику в узком и строгом смысле слова. Во всяком случае, так это было для самого Юнга. Важно подчеркнуть, что в представлениях о человеке, бытующих сегодня в так называемой практической психологии, некоторые этажи или измерения духовной или душевно-духовной организации человека не просто отсутствуют, но этому отсутствию придается как бы даже некое принципиальное значение. Говорят, что психология и не должна выходить за рамки собственно психического, душевного. Сфера духовного – это не ее дело. Что, пытаясь иметь дело с духовным, она не просто даже изменяет себе, но и – делает нечто опасное. Психология должна быть «очищена» от духовного. Между тем исключительно важно понять, что без обращения к собственно духовному психология и психотерапия принципиально не могут обойтись. Можно было бы привести грубые, вплоть до психосоматики примеры того, что неучет этого измерения, попытка объявить его несущественным или даже несуществующим («объявить» здесь надо было бы взять в кавычки, поскольку это может быть установкой и самого носителя психики – клиента, пациента, – а не только работающего с ним психотерапевта) или хотя бы попытка утверждать автономию сферы психического ведет к довольно явным симптомам того, что что-то в человеке пытается этому противостоять. Это важно подчеркнуть психологу, поскольку в силу «вмененности» современному массовому сознанию штампов «технологического» и даже «производственного» мифа о человеке любые рассуждения о «Новом человеке» автоматически воспринимаются в духе идей «формирования нового человека», «инженерии человеческих душ» и, стало быть, оказываются безнадежно дискредитированными. Каждый практический психолог, однако, который имеет опыт соответствующим образом построенной работы, может убедиться в том, что в человеке действительно есть такая сила, которая борется за него как за человека по крупному счету, пытаясь задействовать и даже поставить во главу угла собственно духовные цели и ценности жизни. И работа терапевта заключается в том, чтобы помочь человеку, его «Я», от лица которого он живет в обыденной жизни, прийти в контакт с этой силой (началом, инстанцией) в нем и реализовать ее действие в этой жизни. Старая эзотерическая формула, как известно, гласит, что задача внешнего учителя состоит только в том, чтобы привести ученика в контакт с неким «внутренним» учителем в нем, после чего внешний учитель, по существу, уже не нужен. Принципиальная дефициентность современной практической психологии, в ее способе иметь дело с человеком, проистекает именно из недоверия к этой внутренней силе в человеке или даже из непризнания ее существования и действия в человеке, из игнорирования ее. Причем психология не то чтобы не хочет, но именно не может ее учесть. Тот тип рациональности, который она отправляет, не позволяет ей этого сделать – не позволяет должным образом помыслить человека, увидеть его, иметь с ним дело. Практическая психология во многом все еще не вышла из пут натурализма. Она и сегодня, по-прежнему, пытается реализовать интенцию на развертывание таких теоретических представлений, которые по существу родственны «моделям» – как они понимаются в естествознании – со всеми вытекающими отсюда последствиями. В случае же психологии, ориентированной на «высвобождающие», «психомайевтические», «психагогические» практики, самый тип теоретических представлений должен стать иным. Здесь мы приближаемся к тому, что Флоренский называл «символическим описанием». «Символическое описание» не замещает изучаемый объект, вставая в мышлении, в познании на его место, как это делает модель; «символическое описание» всегда остается «при» познаваемом, но одновременно также – и при прежних наших познавательных способностях, выступая в качестве «продолжения», «усилителя», «амплификатора» этих способностей, позволяя лучше видеть, слышать, понимать – важно: в самой реальности, в конкретной ситуации здесь-и-теперь. Эта «инструментальная» функция символического описания по отношению к живому познанию является самой главной. Строго говоря, эти «амплификаторы» познавательных способностей не столько даже производят некоторый эффект в нашем познании, сколько, опять-таки, только создают возможность, «шанс» для него, «высвобождают место» для некоторого события познания.

По отношению к символическому описанию обычные оценки теоретических построений на их строгость, например, по степени использования математики и т. д. оказываются неадекватными, несущественными. Для того чтобы то или иное теоретическое построение могло выступить в качестве эффективного амплификатора познавательных способностей, в качестве особого «аппарата», продолжающего и усиливающего «естественные» познавательные органы, оно вовсе не обязательно должно быть математическим. И наоборот, самая что ни на есть «математическая» теория, вроде максвелловской электродинамики со всеми ее двадцатью тремя уравнениями, в конце концов, может быть рассмотрена в качестве только «символического описания», которое могло бы выполнять – еще одна важная оппозиция – не столько функцию механизмического «объяснения», как в случае «модели», сколько – живого «понимания» (в случае Максвелла, как мы знаем, его же собственные математические – теоретико-полевые, то есть, по сути своей, альтернативные механизмическим! – построения не давали ему самому удовлетворительного понимания, и ему пришлось восполнять их собственно механическими (!) конструкциями – особым образом «протезировать» свою живую способность понимания, но – парадоксальным образом – так, чтобы как раз позволить ему не выходить за рамки собственно механизмического разума, куда его по существу «выталкивали» его же собственные – теоретико-полевые – математические модели). Само понимание здесь тоже имеет совершенно особый смысл. Обычно, говоря о понимании, имеют в виду нечто, стоящее в одном ряду с чем-то вроде эмпатического «сопереживания», «вживания», «заимствования» точки зрения другого и т. д. Понять до конца другого человека в этом смысле – значит, как говорил Достоевский, «стукнуться об дно», полностью «воспроизвести в себе» его душу. Не касаясь сейчас вопроса о методологической состоятельности такой концепции понимания, отметим лишь, что подобная концепция – как это, быть может, ни неожиданно для психолога – во многих ситуациях как раз практической работы просто нереализуема. Как, исповедуя подобную концепцию понимания, можно понять, скажем, наркомана? Если быть последовательным, нужно признать, что в рамках «эмпатической» концепции понимания сначала нужно было бы стать наркоманом, чтобы потом «с пониманием» работать с ним. Но ведь это, если тоже продумать до конца, означало бы: перестать быть терапевтом. По существу, буквально понимаемое «эмпатическое понимание» во многих – практически как раз наиболее важных случаях – оказывается абсолютно невозможным. «Понять» же в психагогике – значит: позволить Другому быть, высвободить место для этого Другого в неком со-бытийном хронотопе. Акт понимания здесь – это всегда двухсторонний ход навстречу, диалогическая встреча в со-бытии друг другу. И «символическое описание» должно быть, прежде всего, включено в понимание. Оно-то и должно «высвобождать место» для бытия другого, а точнее – для со-бытия другого мне. Оно должно быть в этом смысле «ловушкой» для бытия, для чего-то, что мы хотим впервые привести через это символическое описание к присутствию, вывести на свет, важно – вот здесь-и-теперь, в этой ситуации. Важно отграничить эту точку зрения от натуралистической, пусть на первый взгляд идея «высвобождения» и может иметь натуралистический привкус. Необходимо со всей определенностью подчеркнуть, что через эти акты понимания впервые приводится к присутствию, устанавливается – прежде всего, в бытийном, онтологическом смысле и только в силу этого – также и в гносеологическом – для познания, изучения – нечто, чего до выполнения этого акта понимания и вне его нигде и никогда не было и быть не могло. Причем самое это «приведение» – «прибыльно», «продуктивно» – в том радикальном смысле «прироста бытия», о котором уже говорилось ранее в связи с концепцией понимания и о чем в свое время, особенно в ранних работах по философии творчества и в «антроподицее» так настойчиво говорил Бердяев. «Дополнительным» к такому пониманию понимания – как «высвобождающего», «майевтического» понимания – было бы его понимание в терминах трансформации, пере-рождения, пре-ображения человека высвобождаемой в нем силой. В проблеме исцеления особенно важно не терять представления о двойственной «природе» или «начале» человека, дабы со всей определенностью отдавать себе отчет в горизонте возможностей и скромном месте терапевта, в том, что все, что может сделать терапевт, – это только помочь человеку высвободить в себе место для прихода Нового человека в нем. «Путь к другому человеку, – говаривал Платон, – лежит через другого в нем», то есть – через того Другого, Нового человека в нем, который всегда еще только должен прийти и которому майевтическая терапия – психагогика – должна «исправить пути».

По отношению к психологии сегодня следовало бы провести двоякого рода критику. Критика естественнонаучного метода – только одна из этих двух критик, только половина дела. Столь же последовательно нужно было бы выполнить и критику «практического разума» в современной психологии, критику психотехники в тех формах, в которых она существует сегодня как массовая практика. Для психологии сейчас эта, вторая критика даже более существенна.

Что касается естественнонаучной парадигмы, то она уже достаточно обнаружила свою несостоятельность в психологии, причем как внутри самой академической научной психологии перед лицом ее имманентных проблем, так и в областях сопредельных – таких, например, как психоанализ или другие психопрактики, которые самой академической научной психологией помещаются вне науки, но которые ставят психологическую мысль перед лицом реальных проблем человека, перед лицом жизни.

Парадокс состоит в том, что как раз психологи, которые наиболее последовательно пытались утвердить в психологии естественнонаучную парадигму, в своих конкретных исследованиях снова и снова порождали такие ситуации для работы исследователя, которые в рамках естественнонаучного способа мышления осмыслены быть уже не могли. И для историка науки, для историка психологии было бы чрезвычайно интересно и поучительно на примере этих исследований проследить последствия применения методологической рефлексии, неадекватной природе исследовательской практики, для развертывания и судьбы самой этой практики. Причем это были, пожалуй, наиболее рафинированные в методологическом отношении исследователи.

Можно назвать хотя бы двух крупнейших представителей гештальтпсихологии: М. Дункера и К. Левина. Что касается Левина, свои первые крупные работы целиком посвятившего анализу развития естественных наук – ближайшим образом дисциплин биологического ряда, но также и физики, – то его авторитет как методолога и историка науки, причем прежде всего именно классического естествознания, был настолько высок, что не кто-нибудь, а сам В. Гейзенберг настойчиво советовал своим ученикам читать эти работы, чтобы лучше понимать, чем они занимаются и что на самом деле происходит в физике.

Стало быть, с одной стороны, Левин был исследователем, который не понаслышке знал, что такое естественнонаучный метод, и пытался внедрить его в психологию. В своей критике предшествующей психологии он пытался показать, что катастрофа, постигшая прежнюю, прежде всего – так называемую «интроспективную» психологию, то есть ту версию научной психологии, которую условно можно назвать «вундтовско-титченеровской», – проистекала именно из ошибочного понимания существа естественнонаучного метода, которое было реализовано в этой психологии. Левин был убежден, что реализация в психологии действительной, а не пародийной естественнонаучной методологии как раз и позволит преодолеть все проблемы и вывести психологию из кризиса.

Ошибочной, стало быть, Левин (как и целый ряд других крупнейших психологов нашего столетия, включая и Выготского, что, быть может, еще больший парадокс!) считал не саму ориентацию на естественнонаучный метод, но лишь ту конкретную версию его, которая была принята предшествующей психологией (версию, в которой, как он пытался показать, обнаружило себя вопиющее непонимание действительной сути естественнонаучного метода), и потому, стало быть, достаточно только установить это правильное понимание (что Левин и пытался сделать, опираясь на работы неокантианцев, прежде всего – Э. Кассирера) и внедрить его в психологию, как путь для нее будет найден.

Итак, с одной стороны, Левин выступает как убежденный и последовательный проводник в психологии естественнонаучного метода, причем действительно – в чрезвычайно серьезном и глубоком его понимании (работа Левина «Закон и эксперимент в психологии» (1926) до сих пор остается, пожалуй, лучшей работой по методологии естественнонаучного метода в психологии). С другой стороны, если проанализировать буквально любую из тех конкретных ситуаций исследования, которые складывались в экспериментах Левина, то каждый раз обнаруживаются такие особенности этих ситуаций, причем – принципиального и неустранимого характера, – которые делают всякую серьезную и до конца продуманную реализацию естественнонаучного метода в них абсолютно невозможной.

Первое, что обнаруживается при анализе экспериментов Левина, – это то, что в этих исследованиях невозможно «изъять» из ситуации эксперимента самого исследователя. Обнаруживается неустранимая включенность исследователя в ситуацию исследования – его исследовательских процедур, его понимания того, что происходит, его знания о том, что он изучает. Все это оказывается неустранимым элементом самой ситуации исследования и, стало быть, того «объекта», изучением которого занимается исследователь.

Поэтому в качестве «объекта изучения» тут должна выступать некая более широкая ситуация, охватывающая не только испытуемого, но и самого экспериментатора. Или же если в качестве такого объекта и рассматривать испытуемого, то это будет испытуемый, в которого – в ходе самого эксперимента – с помощью особых психотехнических процедур как бы уже «вложено» определенное видение ситуации, понимание каких-то ее сторон и происходящих событий, которые присутствуют у экспериментатора. Так или иначе, исследователь в этих экспериментах должен иметь дело со своим неустранимым присутствием в составе условий существования изучаемого объекта.

Допущение, при котором единственно только и можно вести исследование в такой ситуации, должно состоять в предположении как бы абсолютной прозрачности исследователя для самого себя. Это – та самая позиция «абсолютного наблюдателя», которую не раз обсуждал М.К. Мамардашвили. Конструкт «абсолютного наблюдателя» как раз и предполагает не только возможность полного и единомоментного обозрения всего поля отдельных опытов наблюдения изучаемого объекта из одной точки, но также (о чем задумываются меньше) – и абсолютную прозрачность наблюдателя для самого себя, предполагает для наблюдателя возможность поместить самого себя перед собой наряду с наблюдаемым объектом. Однако на самом деле исследователь в этих экспериментах – точно так же, как и испытуемый, – не может непосредственно знать – наблюдать и эксплицировать в знаниях то понимание ситуации, которым он располагает и на основе которого он строит свое исследовательское действие во взаимодействии с испытуемым, организуя его поведение. Тогда как по самой сути естественнонаучного метода исследователь не может не предполагать, что сделать это можно, по крайней мере, «в принципе».