Психология
Шрифт:
Если мы допустим, что ощущение и воображение обусловлены деятельностью тех же частей мозговой ко- ры, то легко усмотреть очень хорошее телеологическое основание для обособленности процессов восприятия и воображения и для того факта, что процессы, указы- вающие сознанию на наличность некоторой объективной реальности, при нормальном состоянии мозга возника- ют только при посредстве токов, идущих от периферии, а не от соседних частей мозговой коры. Короче говоря, мы здесь можем видеть, почему чувственные процессы должны быть обособлены от всех нормальных процес- сов воспроизведения, как бы последние ни были интен- сивны. Мюнстерберг справедливо замечает по этому поводу: «Если бы мы не обладали таким специфическим распределением физиологических процессов восприятия и воспроизведения, то не были бы в состоянии приспо- сабливать наши действия к окружающим явлениям внешнего мира, не имея возможности отличать действи-тельность от фантазии, наше поведение было бы неце- лесообразным, бессмысленным и мы не могли бы жить».
Иногда, в виде исключения, под влиянием одного только центрального возбуждения происходит нервный разряд, превышающий своей интенсивностью обычную норму. В очень слабых, едва заметных зрительных и слуховых впечатлениях восприятие и воспроизведение етрудом различимы. Ночью, прислушиваясь к очень сла-бому бою отдаленных часов, мы мысленно воспроизво- дим и звук, и ритм боя, так что иногда трудно сказать, был ли последний удар реальным звуком, или он про- дукт нашего воображения. Когда ребенок кричит в от- даленной части дома, то также часто не знаешь, про- должается ли крик в действительности или звучит толь-
210
|[q в нашем воображении. Некоторые скрипачи пользу-ются этим свойством слабых звуков в пьесах, оканчи-вающихся постепенным замиранием звука (diminuendo).Достигнув pianissimo в последней ноте, они, по-видимо-му, продолжают вести смычок, как бы продолжая тянуть звук, но на самом деле не касаются струны. Слу- шатель же дополняет воображением последний звук, подмечая в нем оттенок, более слабый, чем скрипичноеpianissimo. Зрительные и слуховые галлюцинации —другой пример подобных явлений, которые будут рас- смотрены в следующей главе. В заключение упомяну об одном до сих пор еще не объясненном факте: многие наблюдатели (Мейер, Фере, Скотт и Шмидт, занимаю- щийся под моим руководством студент) заметили, что созерцание воспроизведенных образов сопровождается появлением отрицательных зрительных следов, как буд- то сама сетчатка утомляется зрительным воспроизве- дением.
Глава XX. Восприятие
Сравнение восприятия с ощущением. Мы уже говори- ли на с. 27, что чистое ощущение есть абстракция, для которой в душевной жизни взрослого нет соответствую- щей реальности. Сравнительно с чистым ощущением всё, что воздействует на наши органы чувств, вызывает в нас нечто большее: оно возбуждает в мозговых полу- шариях процессы, которые отчасти обусловлены моди- фикациями в строении нашего мозга, произведенными в нем предшествующими впечатлениями; в нашем со- знании эти процессы вызывают идеи, которые так или иначе связаны с данным ощущением. Первой такой идеей является представление того предмета, к которо- му относится данное чувственное свойство. Осознание известных материальных объектов, находящихся перед нашими органами чувств, и есть то, что в настоящее время называется в психологии восприятием. Осознание таких объектов может быть более или менее полным:
оно может заключаться в знакомстве с названием объ- екта и в знании важнейших свойств или во всесторон- нем понимании самых отдаленных отношений данного объекта к другим явлениям опыта. Провести резкую демаркационную черту между скудным и содержатель- ным осознанием невозможно, потому что его содержа-
211
ние, выходящее за пределы грубых первичных ощуще. ннй, обусловлено законами ассоциации, ассоциации же незаметно переходят одна в другую, являясь всеобщим продуктом того же самого ассоциационного механизма. В актах непосредственного осознания ассоциационные процессы играют меньшую роль, в опосредованных —большую.
Таким образом, совместная деятельность физиологи- ческих процессов, обусловливающих воспроизведение и непосредственные ощущения, и есть то, что дает содер- жание нашим восприятиям. Каждый конкретный мате- риальный предмет представляет собой комплекс чув-ственных свойств, с которыми мы впервые знакомились в различные времена. Иные из этих свойств, именно те, которые или отличаются постоянством, или особенно интересны для нас, или имеют практическое значение, мы принимаем за существенные элементы данного пред- мета. К таким свойствам относятся внешние очертания предмета, его размеры, масса и т. д. Другие свойства, более изменчивые, мы считаем несущественными, слу- чайными. Первые свойства мы называем реальностью, последние — ее проявлениями. Например, услышав звук, я говорю: «Экипаж!» Но звук не есть экипаж, а только один из самых несущественных признаков его появле- ния. Настоящий экипаж есть нечто вполне видимое иосязаемое, образ чего был вызван в моем сознании зву- ком. Когда поле моего зрения занято, как, например, в данную минуту образом коричневой плоскости с непа-раллельными краями и неровными углами, и когда я называю этот образ моим массивным четырехугольным библиотечным столо'м, то на самом деле этот образ не есть стол. Он даже не есть стол, поскольку последний служит объектом зрения, если .на него правильно смот- реть. Это искаженный перспективный вид трех сторон предмета, который я мысленно воспринимаю до извест- ной степени цельно и правильно. Задняя часть стола, его прямые углы, его размеры и тяжесть суть черты, которые я осознаю в нем почти так же, как и его наз- вание. Название здесь, конечно, случайная, установлен- ная привычкой ассоциация. «Природа,— говорит Рид,—экономна в своих действиях и не станет предназначать особый инстинкт для того, чтобы сообщить нам знания, которые мы можем быстро приобрести с помощью опыта и привычки». Воспроизведенные свойства, связанные с непосредственно ощущаемыми в один комплекс вещи,
212
умеющей название,— вот материалы, из которых слага- ется мое непосредственное восприятие стола. Дети дол-жны пройти длинную школу воспитания глаза и уха, чтобы научиться воспринимать реальные объекты, вхо- дящие в состав опыта взрослых. Всякое восприятие есть нечто приобретенное.
Восприятие не есть сложное состояние сознания. Тем не менее нет оснований допускать, что процесс восприя- тия предполагает слияние различных ощущений и идей. Воспринимаемый объект есть единичное состояние со- знания, обусловленное, без сомнения, частью перифери- ческими, частью центральными чувственными токами, но ни в каком случае не заключающее в себе простой совокупности ощущений и идей, которые были бы не- медленно вызваны данными токами, если бы сознание не было дополнено иным психическим содержанием. Мы часто замечаем существенную разницу между тем и другим случаем. Чувственные свойства меняются на на- ших глазах. Возьмем уже приведенный однажды при-
л
мер: «Pas de lieu Rhone que nous»; можно перечитывать эту фразу много раз и не замечать ее звукового тожде- ства с «Paddle your own canoe». Как только в нашем уме при чтении этой фразы появились ассоциации с ан- глийскими словами, самые звуки фразы как бы измени- лись. Звуки слов обыкновенно воспринимаются сразу с их значением. Иногда, впрочем, ассоциационные токи на не- сколько мгновений задерживаются (когда ум наш занят чем-нибудь посторонним); в таком случае слова «завяза- ют» в ухе, как отголоски бессмысленных звуков. Затем вдруг их смысл становится ясным. Но в эту минуту нередко с удивлением замечаешь, что сам характер сло- ва как будто изменился. Наш язык стал бы звучать для нас совершенно иначе, если бы мы слушали его, не по- нимая, как иностранный язык, которого мы не изучали. Повышение и понижение интонации, странные стече- ния шипящих и других согласных производили бы в этом случае на наш ум такое впечатление, о котором мы теперь не можем себе и представить. Французы го- ворят, что звуки английского языка напоминают им щебетанье птиц (gazouillement des oiseaux); на англичан их родной язык, разумеется, не производит такого впе- чатления. На многих англичан звуки русского языка, вероятно, произвели бы похожее впечатление. Всем нам хорошо известно резкое изменение интонации и свое- образные стечения шипящих и гортанных в немецкой213
речи, которые представляются немцу совершенно иными.
Вероятно, благодаря именно этому обстоятельству мы нередко, долго глядя на отдельное печатное слово и повторяя его про себя, вдруг замечаем, что оно при- няло совершенно не свойственный ему характер. Пусть читатель попробует пронаблюдать это явление на любом слове страницы. Он скоро станет удивляться тому, как он мог всю жизнь употреблять такое-то слово в таком- то значении. Слово это будет глядеть на читателя со страницы, как стеклянный глаз, не одухотворенный мыслью. Его составные элементы налицо, но смысл уле- тучился. Взглянув на него с новой точки зрения, мы обнажили в нем чисто фонетическую сторону, на кото- рую раньше никогда не направляли внимания: слово воспринималось нами сразу облеченным в свой смысл, а затем мы мгновенно переходили к следующему. Коро- че говоря, слово воспринималось в связи с группами ассоциаций и в таком виде являлось для нас не простым комплексом звуков.
Другую хорошо известную перемену в восприятии можно наблюдать, глядя на ландшафт с закинутой на- зад головой. Это положение наблюдателя несколько на- рушает привычный порядок восприятия; постепенная градация расстояний и других пространственных отно- шений становится неопределенной. Здесь ослабляются репродуктивные или ассоциационные процессы, цвета становятся более яркими и разнообразными, контрасты света и тени — более резкими. То же самое происходит при рассматривании картины, повешенной вверх нога- ми. При таком условии многое в содержании картины остается нам непонятным, но зато мы живее ощущаем цвета и контрасты света и тени и малейшая дисгар- мония в этом отношении чувствуется сильнее. Точно так же, если мы, лежа на полу, будем глядеть снизу на рот человека, говорящего над нами, то изображение его нижней губы будет занимать на нашей сетчатке всегдаш- нее место изображения верхней и будет казаться в не- обыкновенном движении, которое поразит нас из-за то- го, что (за отсутствием обычных ассоциаций, задержан- ных непривычным положением зрителя) мы воспримем одно грубое ощущение, а не часть воспринимаемого обычным путем объекта,
Итак, еще раз повторяю: воспринимая свойства объ- екта, воздействующего на наши органы чувств, мы не испытываем чистого ощущения этих свойств, которое
214
входило бы в восприятие и составляло его составной эле- мент. Чистое ощущение — одно, восприятие — нечто иное: одно не может существовать с другим, потому что их физиологические условия различны. Они могут похо- дить друг на друга, но не могут составлять единого то- ждественного состояния.
Восприятие бывает или вполне определенным, или только вероятным. Главнейшими физиологическими ус- ловиями восприятия служат образовавшиеся в мозгу пути ассоциаций, идущие от внешних чувственных впе- чатлений. Если известное впечатление прочно ассоции- ровалось со свойствами какого-нибудь объекта, то, по- лучая это впечатление, мы почти уверены, что оно свя- зано именно с данным объектом. Так, мы с первого взгляда узнаем и называем по имени известных нам лиц, известные места и т. п. Но в тех случаях, где впе- чатление ассоциировалось с несколькими реальными объектами, представляющими два или более отдельных комплекса однородных свойств, восприятие данного объекта становится неопределенным и о нем можно только сказать, что оно есть вероятное восприятие дан- ного объекта, который производил на нас такое же впечатление.